Исключение

- Папа, твои блинчики! – раздался звонкий голос, стоило только железной двери с лязгом закрыться за ними. Есеня онемела. И этот девичий голос – знакомый голос – и, действительно, запах свежеиспечённых блинчиков, и этот тоненький силуэт у плиты были так дисгармоничны с жёстким интерьером квартиры Меглина, с самим Меглиным, что девушке показалось, что она спит. И, самое главное, это естественное «папа», словно кто-то привык называть так её начальника всю жизнь, каждый день. Есеня настолько привыкла видеть Меглина исключением, стоящим осторонь от всего мира, обычной человеческой жизни, что подумать о том, что у него была семья, дети, нормальная жизнь было как бы кощунством. Она давно усвоила, что жизнь Родиона складывается из алкоголя, таблеток и бесконечных кровавых преступлений, что вообразить себе что-то иное она попросту не могла. Тем временем девушка у плиты повернулась к ним, и Есеня, думавшая, что теперь-то её уж ничем не удивишь, потеряла не только дар речи, но и способность двигаться. Это была Женя Роднина, её однокурсница. В институте все знали, что Женя была одной из немногих, кто не был связан с миром юстиции семейными узами, зато рвение к учёбе у неё было просто фантастическое: кроме того, что Женя стала лучшей на курсе, она посещала в медицинском университете лекции по психиатрии и в политехническом – лекции по IT-технологиям и программированию. У неё никогда не было близких друзей или подруг, хотя характер был довольно лёгкий и весёлый, и однокурсники Есени посмеивались втихаря, что перед ними самый настоящий трудоголик, у которого кроме работы в жизни не будет больше ничего. А теперь, глядя на неё в квартире Меглина, девушка понимала, откуда всё это. - Привет, - Женя махнула рукой с зажатой в ней лопаточкой. - Ну, я так понимаю, знакомить вас не нужно, - усмехнулся Меглин. Есеня поспешила закрыть приоткрытый от изумления рот и поняла, что её начальник всё это время искоса наблюдал за ней. – Женя, рад тебя видеть. - Надеюсь, - отозвалась девушка. - К-как? – только и выдавила из себя Стеклова. Брови Родиона поползли вверх. - Тебе объяснить, откуда появляются дети? - Нет, чёрт возьми! Объясни, как такое возможно вообще?! Женя! – в отчаянии обратилась она к девушке. В это время Женя поставила на стол блюдо с блинчиками, при этом бесцеремонно смахнув в сторону разложенные бумаги из какого-то дела, и чайник. Она взглянула на свою однокурсницу, и Есеня увидела в её глазах пляшущие огоньки смеха. - Видишь ли, даже этому гуру дедукции не чужды некоторые человеческие слабости. Раньше были не чужды, - добавила она, слегка улыбнувшись. - Неужели никто не знал? Женя мотнула головой. - Никто. А ведь в день… ночь… рассвет смерти Анюли они все вместе стояли на крыльце клуба, провожая взглядами чёрный пластиковый мешок с останками своей подруги, и Женя в отчаянии кричал имя Меглина, взывая к нему, как к божеству, а она, Есеня, так живо заинтересовалась этим следователем… А Евгения Родионовна Роднина не проронила ни слова, ни взглядом, ни движением не выдала себя. - Садитесь уже завтракать, - просто произнесла Женя и уселась за стол, подавая им пример. – Тебе полезно иногда поесть чего-нибудь другого, кроме таблеток и коньяка. Так, для разнообразия, - обратилась она к отцу. Есеня была уверена, что не сможет проглотить ни кусочка, но всё же последовала примеру Меглина и села за стол. Блинчики пахли ванилью, а чай – жасмином, и эти так несвойственные этому дому запахи ещё больше усиливали ощущение нереальности происходящего. Родион, тем временем, принялся за еду, не обращая на девушек никакого внимания. А Есеня во все глаза смотрела на Женю. У девушки были каштановые волосы, отливающие рыжиной, и карие глаза, которые теперь показались Стекловой так похожими на глаза её отца. Она всё ещё не могла поверить, что у такого человека, как Меглин, могла быть семья… дочь. Покончив с блинчиками, Меглин влил в свою чашку изрядную порцию алкоголя из своей бессменной фляги. Женя только покачала головой. Похоже, для неё в выходках Родиона не было ничего необычного. - Принесла? Женя кивнула, вышла из-за стола и тут же вернулась с ноутбуком в руках. Есеня удивлённо изогнула брови: Меглин отказывался даже от такой простой вещи, как телефон, так что видеть компьютер в его берлоге было тем более удивительно. - Хорошо. Ты знаешь, что искать, - он встал, провёл по голове Жени ладонью, растрепав её аккуратный пучок, и лёг на кровать. Девушка раздражённо фыркнула, принявшись приводить в порядок причёску. Есеня неотрывно смотрела на Родиона, уже спящего, и думала о том, что этот небрежный жест был для него проявлением глубочайшей нежности. - А не запеленгуют? – спросила она, повернувшись к однокурснице. – Он ведь даже мобильником не пользуется… - Отчасти из-за этого, отчасти чтобы его никто из Комитета не нашёл, когда ему это не нужно, чтобы Бергич не донимал звонками, напоминаниями и нравоучениями, ну и, главным образом, - тут она улыбнулась, не отрывая взгляда от монитора ноутбука, - из вредности. - А ты? - А я всегда знаю, где он, когда он мне нужен. А если не знаю – значит, не так уж и нужен. Ну и потом, он всегда возвращается сюда, так что в крайнем случае я прихожу сюда и жду. А ноутбук… в нём стоит блок, его невозможно запеленговать. - Твои курсы в политехе даром не прошли, - усмехнулась Есеня. Женя подняла на неё глаза и тоже усмехнулась. - Да. Главным образом, я завела там много полезных знакомств. - Что в нём? - Ты видела его архив? – спросила Женя, и, увидев, как Есеня покачала головой, виновато закусила губу. – Когда придёт время, он тебе его покажет. Так вот, это копия этого архива. Когда папе лень копаться в бумажках, он зовёт меня и его, - девушка постучала ногтем по ноутбуку. - Ему бывает лень? - В некоторые дни. Какое-то время они молчали. Есеня тянула третью чашку остывшего чая, Роднина полностью погрузилась в изучение чего-то в своём компьютере. Наконец, Стеклова не выдержала. Любопытство раздирало её на части. - Как так вышло? Женя вопросительно подняла бровь, и Есеня пояснила. - Я думала, у Меглина не может быть ни семьи, ни детей… Думала, не тот он человек. Не такой. Я полагаю, все так думали, и в Комитете тоже. Отец… он всегда упоминал о Меглине, как о человеке, которому чуждо всё человеческое, который ближе к безумцам, которых он ловит, чем к обычным людям. А тут… ты… - она беспомощно развела руками. Роднина оторвалась от ноутбука, посмотрела на однокурсницу долгим взглядом, а потом решительным жестом закрыла крышку ноутбука. - Ты же знаешь, он болен, и серьёзно. Так что твой отец не так уж и не прав. Но было время, когда он пытался жить… обычно. Не получилось. Мама терпела его бесконечные отлучки, приступы, таблетки долго, но, когда мне исполнилось десять, папа попал в больницу с обострением в очередной раз, и мама с ним развелась. Она запретила ему видеться со мной, а мне – упоминать о нём. Мама очень боялась, что я стану такой же, как он: болезнь ведь может наследоваться, а больше всего на свете я любила его истории, а дела из его архива были мне вместо детских книжек. Тогда ведь я не понимала ничего, для меня это были просто страшные сказки со страшными картинками. Знаешь, может, её опасения были не так уж и беспочвенны. Мы прожили с ней два года, а потом она заболела и очень скоро умерла – опухоль мозга. Бергич и сослуживцы отца помогли ему выправить документы таким образом, чтобы меня передали ему, но для этого пришлось изменить его диагноз и данные о состоянии. Может, он не всегда был образцовым отцом, но всё же это лучше, чем детский дом. Стыдно так говорить, но с ним мне было лучше, чем с мамой, несмотря на… всё это, - она обвела руками лофт. – Мы с ним всегда идеально понимали друг друга. Есеня была поражена. Как такой человек, как Меглин, мог быть комфортным для кого-нибудь, кто не был психически нестабилен, она не понимала. Женя никогда не производила впечатления сумасшедшей, но, возможно, она действительно была на грани. Не нужно было слушать курс лекций по психиатрии, чтобы знать, что психические заболевания часто наследуются. - Но в институте? Почему никому не говорила? - А зачем? – пожала плечами она. – Меглиным восхищаются, это правда, но мало кто относится к нему действительно хорошо. Кроме того, я не хотела жить в его тени. Мне бы тогда пришлось не просто учиться, а всё время доказывать, что я достойная дочь своего гениального отца. Проще было молчать, тем более что мама облегчила мне эту задачу, сменив его фамилию на свою при разводе. - Ты не работаешь с ним? - Иногда. Когда в этом есть нужда у него и у меня. - Ты могла бы быть его стажёром, а не я. Женя рассмеялась. - Зачем? Я с детства видела это всё. Я знаю, в чём заключается этот его метод, лет с четырнадцати. - И в чём же? Наклонив голову, она некоторое время рассматривала Есеню. Затем пожала плечами. - Для него нет чёткого определения. Это нужно… постичь. Причём самостоятельно. Если он выбрал тебя, значит, в тебе и вправду есть что-то особенное. Он никогда раньше не брал стажёров, как бы его ни просили, что бы ему ни обещали. Особенное. Есеня почувствовала предательское тепло, разлившееся в груди при этих словах. Исключение из всех правил Меглиновской жизни. Спохватившись, она подняла глаза на однокурсницу, заметила, что та улыбается, и почувствовала улыбку на собственных губах. Во взгляде Жени было понимание и чуть-чуть насмешки, и Стеклова поняла, что она, достойная дочь своего учителя, поняла всё так хорошо, как если бы Есеня сама рассказала ей обо всем. Чтобы не смущать больше её, Женя вновь открыла ноутбук и занялась прерванным делом. - Так вот, зачем ты училась IT и программированию? Для него? – осенило девушку. - И для этого тоже. Глухой, вне всяких сомнений, хорош, но кое-что не должно выходить за рамки наших, - Есеня так и не смогла понять, кого она называла «нашими» - следователей или, как Меглин, безумцев. – Кроме того, следователь не должен быть зависим ни от кого. Компьютерные эксперты, эксперты-психиатры, психологи… С ними приходится делиться тем, что их не касается, чтобы получить помощь. Иногда раскрывать тайны следствия. Так не должно быть. Это делает из них жертву и, одновременно, предателя.

***

- Что видишь? - Труп, - лениво отозвалась его дочь. - Плохо. И за что тебе дали диплом с отличием? - У меня папа майор. - Женя, - прошипел Меглин, раздражаясь всё больше. – Не заставляй меня пожалеть о том, что я отступил от своих правил и взял тебя на дело. Она повернулась к нему. Лицо её было невозмутимо, и Родион подумал, что за много лет жизни с ним Женя привыкла ничему и никогда не удивляться. - Таблетки, - шепнула она. - Потом. Что видишь? – он повернулся к Есене. Девушка присела на корточки у бездыханного тела. Меглин подумал, что есть что-то противоестественное в том, что две красивые и умные девушки без содрогания вглядываются в такие ужасные картины. Это всё больше для таких, как он, прожженных циников, почти безумцев. Или вовсе сумасшедших. Не для них. - Девушка, лет двадцать-двадцать три. Горло перерезано от уха до уха, смерть наступила часов… двенадцать назад? Одежда, украшения на месте, сумочка тоже. Убийство было совершено не из корыстных мотивов. - Это тебе любой выпускник юракадемии скажет. Смотри глубже. Женя? - Эстет, - коротко сказала Роднина. – Смотри, как она испачкана кровью, - она провела рукой над шеей и грудью жертвы, залитыми потёками крови, как огненным ожерельем. – Глаза открыты. Зелёные. Прошлая, кстати, тоже была зеленоглазой. И позапрошлая. Вот тебе и связь. Он не притрагивался к ней после того, как она умерла, чтобы не испортить картину. - У позапрошлой были перерезаны вены на руках, - Есеня вспомнила то удивительное сходство ран с широкими рубиновыми браслетами, - поэтому сначала квалифицировали как самоубийство. А прошлая? Резаные раны шеи и грудной клетки, по форме креста, - ей стало вдруг не по себе от того, что жертвы этого маньяка потеряли свои имена и личности, став лишь прошлой, позапрошлой, третьей, превратились лишь в пристальный объект их отстранённого изучения. - Всё это можно сделать одним и тем же орудием – ножом или, скажем, бритвой. Что чувствуешь? – обратился Родион к дочери. В этот момент Есеня как никогда прочувствовала их связь. Они понимали друг друга с полуслова, полувзгляда; Женя была его настоящей ученицей, не она, его правой рукой, продолжением, наследием. Сумасшедшие. Какое-то время Евгения молчала. Она провела пальцем по шее девушки, размазав кровь. - Он бы убил меня за это, и, в отличие от них, очень некрасиво. Эстет, художник, тонкая душевная организация, - усмехнулась она. – Ювелир, может быть. Всё продумано до мелочей, никаких случайностей, никакой грязи. Просто вместо красок и холста он пишет кровью и смертью. - Да и глаза у тебя не зелёные, - отозвался мужчина. - Пробиваем всех привлекавшихся художников? – спросила Женя, поднимаясь и отряхивая свою длинную серую юбку. - Как хочешь. Уверен, что он не привлекался. - Почему это? - Есеня, - скомандовал он, - поясни ей. Он словно устраивал им состязание, и Есеня почувствовала себя опять на экзамене. Впрочем, каждый день с Меглиным – экзамен, на терпение, выживание, устойчивость психики. И на знание криминалистики и психологии, судебки и баллистики, само собой. Она призвала на помощь всю свою смекалку и опыт, наработанный с Меглиным, ведь ей предстояло состязаться с человеком, выросшим с методом Меглина в одной квартире. Женя же оставалась равнодушной к этой борьбе. - Он не будет просто убивать, молотком по голове из-за угла. Для него убийство – это целое искусство. Он продумывает всё до мелочей, ты сама сказала. Едва ли что-то подобное в прошлом осталось бы незамеченным или нераскрытым, а все прочие убийства не по нему. - Похоже на то, - пожала плечами Женя. – Всё равно покопаюсь в базах, может, что-нибудь пригодится. Таблетки, папа, - напомнила она, подхватывая свою сумку с ноутбуком. – Если ты не хочешь, чтобы я звонила Бергичу. - Мне всегда казалось, что с компьютерами она ладит куда лучше, чем с людьми, - заметил Меглин, глядя дочери вслед. - Возможно. Кроме одного исключения, - она выразительно посмотрела на него, и Родион ответил ей вопросительным взглядом, так что пришлось пояснить: - тебя. Этот день прошёл под знаком горя, в окружении родственников жертв. Меглин был прав: люди эгоистичны в своей скорби. От них мало чего удалось добиться, кроме того, что все погибшие девушки были милыми, правильными, аккуратными. Порой Есене хотелось ударить своего наставника за то, как он обходился с матерями, отцами, сёстрами и братьями убитых, и она с трудом сдерживалась. - Почему ты ведёшь себя с ними так по-свински?! – напустилась она на него, когда они оказались в мотеле, который должен был стать их домом на ближайшие несколько дней и ночей. – Они потеряли своих любимых, а ты обращаешься с ними так, словно это они преступники! Всегда! Это что, тоже часть твоего прославленного метода?! - Не ори, - грубо оборвал её мужчина, прикладываясь к фляге. – Если бы я не был с ними груб и резок, они бы и посейчас лили слёзы и причитали, и нам бы не удалось узнать ничего. - Мы и так почти ничего не узнали. Добрые, покладистые, хорошие девочки… Кто скажет о своей мёртвой дочери, что она была подлой сукой? Ты бы сказал? – она пристально посмотрела на Меглина. Ей не удалось его смутить. - Я бы сказал о Жене правду. Но мне не придётся. Раньше, чем с ней что-то случится, я буду уже мёртв. У девушки мороз прошёл по коже от этих слов. Она хотела было выспросить у Родиона, что дало ему повод так говорить, но в номер вошла Женя с компьютером в руках и прервала их разговор. - Ну, есть что-то? - Крайне мало, - проворчал Меглин, не глядя на дочь. – Жертвы были между собой незнакомы, а больше ничего стоящего. - Зато у меня есть кое-что. Все жертвы были завсегдатаями местного художественного музея. Эстетки, - хмыкнула она. – Одна занималась в художественной студии, две другие в разное время были натурщицами. Возможно, наш герой присмотрел их где-то там. - Хорошо, связь, - кивнул мужчина. – Может, у тебя ещё есть подозреваемый? Женя поджала губы. - Пока нет. - Так я и думал. Ладно. В музей и в студию наведаемся завтра. По кроватям, девочки. - Вот, - Есеня бросила на стол стопку фотографий, - Михаил Григорьевич Селевёрстов, сторож музея и подсобный рабочий в студии. - Тяга к искусству налицо, - поднял бровь Меглин. – Дальше что? Стеклова перевела дух, посмотрела на мужчину, потом на Женю. Тон Меглина был полон скепсиса и мало располагал к дальнейшим рассуждениям, но тут Есеня вспомнила, как вела с ним в такие моменты его дочь: на все выпады Родиона Женя попросту не обращала внимание. Конечно, за годы общения с ним у неё выработался иммунитет к отвратительному характеру Меглина, но почему бы тогда и ей не последовать примеру однокурсницы и не попробовать тоже создать броню для себя? Собравшись с мыслями, она продолжила: - Разведён, детей нет. Одинок, но ведёт приличный образ жизни. Соседи говорят, всегда очень аккуратен, не пьёт, женщин не водит… за пятнадцать лет, что он в разводе, не припомнят ни одной, - добавила она. - Импотент, - вставил Меглин. - Доброжелателен, исполнителен, без вредных привычек, всегда поможет, если попросят. В общем, от соседей я получила положительный портрет, как и на обеих работах. Женя повертела в руках ручку, посмотрела на отца, и тот едва заметно кивнул. - Слишком положителен, аж придраться не к чему. И не слишком удачлив. Такие обычно или имеют тайные порочные страсти, или долго копят в себе негатив, чтобы потом взорваться. Чем вам не взрыв? – она обвела рукой фотографии жертв, разложенные перед ними на столе. - Это ещё не повод предъявлять человеку обвинение, по-моему. Кроме как работой, он никак не связан с творчеством? Есеня заглянула в свои записи. - В юности пытался рисовать, но таланта не имел никакого, в выставке ему, естественно, отказали. А жена от него ушла потому, что он всё своё время тратил на живопись, перебивался случайными заработками. Похоже, развод его немного отрезвил. - Или наоборот, загнал прямо в лапы к его комплексам. Нам бы повидать его. - Жаль, мы с Есеней не подходим на роль живца – он предпочитает зеленоглазых, - посетовала Женя. - Ничего, в другой раз сгодитесь. То, что они увидели в квартире Селевёрстова, потрясло их. По стенам были развешаны картины, явно его неумелой руки – девушки на них были изображены едва ли не схематично, зато кровь, присутствовавшая на каждой картине, была прорисована, что называется, с душой. И труп в ванной – снова ожерелье из кровавых потёков и зелёные, распахнутые в никуда глаза.

***

Они подъехали к жилищу Меглина, предварительно высадив Женю у одной из станций метро. Казалось, девушку совсем не удивило, что стажёрка её отца отправляется ночевать к нему домой, хотя Есеня залилась краской, когда ей пришлось ответить Жене, что она поедет с Родионом дальше. Пока их шаги гулко раздавались по одной и другой ненадёжным железным лестницам, Есеня судорожно подбирала слова, чтобы не показаться грубой и навязчивой. В лофте мужчина тут же отправился к холодильнику, откупорил бутылку дешёвого вина и основательно приложился к горлышку. Затем увалился на кровать, всем своим видом показывая, что собирается без разговоров отойти ко сну. Но Стеклова сдаваться не собиралась. - Почему ты ничего не говорил мне о Жене? Тем более, что я её знала, - она села за стол и положила руки на зелёное сукно стола перед собой, пристально глядя на них. Максимально отдалиться от него, отстраниться, словно её сердце продолжало сохранять ровный привычный ритм, а не ошалело стучало в груди, едва не ломая рёбра. - А зачем? – приглушённо ответил Меглин. Глаза его были закрыты, что с облегчением заметила Есеня. Она бы не хотела, чтобы он видел её сейчас. - Ну… - замялась девушка. - То-то же. Женя ведь тоже не посчитала нужным рассказывать никому из вас о том, кто её отец. - Ты ей мстишь что ли? За то, что она никому не говорила о тебе? Меглин фыркнул. - Вот ещё. Проще, когда никто не знает. Зачем это им? Это сделает уязвимыми Женю и меня, и тех, кто будет обладать этим знанием. Или сделает из них предателей, если кто-то надавит на них в поисках этой информации. У меня много врагов, Есеня, и у Жени их тоже будет много. Незачем показывать им наши слабости. Он замолчал, и Есеня поняла, что мужчина провалился в глубокий сон. Девушка обвела взглядом холостяцкую неуютную берлогу своего наставника: ничто в ней не свидетельствовало о наличии женской руки, ни единой фотографии по стенам или на столах, только кактусы, колючие, как сам Меглин. В эти минувшие дни она пристально наблюдала за отношениями отца и дочери, и видела в них скорее хорошо притеревшихся друг к другу партнёров, чем родителя и ребёнка. Гораздо лучших партнёров, чем они с Родионом когда-нибудь могут стать. Другие чувства, более тёплые, более естественные если и теплились в их сердцах, то где-то очень глубоко, где другим не разглядеть. Но они были половинами одного целого. Вдруг Есене вспомнились слова мужчины о том, что у каждого человека два лица – для себя и для других. И Женя была вторым лицом Меглина. Только для него.