Исключение

Порой наш собственный свет гаснет, и потом вновь возгорается от искры другого человека. Каждый из нас имеет основание думать с глубокой благодарностью о тех, кто разжёг пламя внутри нас. Альберт Швейцер

На лице склонившейся над трупом Жени не отражалось ничего, кроме отрешённого прохладного любопытства. Ни отвращения, ни ужаса, ни злости – ничего, что в такие моменты чувствовала сама Есеня, какими бы непрофессиональными ни были эти чувства. В этом Стекловой виделось что-то ненормальное, неестественное… впрочем, на лице Жениного отца было почти такое же выражение, разве что более циничное. Наверное, в таком поведении Евгении не было ничего странного, ведь с двенадцати лет она жила с Меглиным, с его паранойей, алкоголизмом и морфием в бардачке; должно быть, нельзя было ожидать от неё мягкости и девичьей чувствительности. Какой бы стала сама Есеня, доведись ей прожить много лет бок о бок с такой личностью? А ведь она всегда считала своего отца холодным, бесчувственным и не в меру строгим. Стеклова хотела бы познакомиться с матерью Жени, с той женщиной, которая терпела Родиона в течение десяти или больше лет, прежде чем сдалась. К её большому сожалению сделать это было уже невозможно, так что ей для знакомства оставалась лишь причудливая смесь меглиновского хладнокровия и способности не выдавать свои истинные чувства и терпения, которым, видимо, могла похвастаться мать Жени. - Никаких признаков насильственной смерти, - пожала плечами Роднина. - Да, уже в пятый раз, - безразлично отозвался мужчина, ритмично щёлкая зажигалкой. Этот резкий звук проникал в сознание Есени, минуя сдержанный гул голосов местных следователей, её собственные рассуждения о составе преступления, прочно привязывая её к Меглину. Казалось, даже через двадцать лет она не забудет этот немелодичный простой звук, и каждый раз при воспоминании о нём её сердце будет стучать громче. - Гуляла, сорвалась, перелом шеи или позвоночника… - Женя подняла голову, сама понимая абсурдность собственных слов. Над их головами высилась старая, ржавая, опасная во всех смыслах этого слова пустынная громада старого завода. Прогнившие лестницы, стропила, железные стены коробок бывших цехов с пустыми оконными рамами, ощетинившимися острыми осколками стекла, могли рухнуть или покоситься от любого неосторожного шага, что делало это место самым непривлекательным из тех, что вообще можно выбрать для прогулок. Нет, Женя знала, что есть люди, которые жить не могут без подобных местечек, без будоражащего кровь адреналина, но мёртвая девушка меньше всего походила на диггера: мягкие светлые волосы, лёгкое льняное платье, изящные босоножки на каблуках. Нужно быть полной дурой без инстинкта самосохранения, чтобы отправиться в это место в подобном виде… или идти не по доброй воле, или не знать, куда тебя ведут. Но на теле девушки не было видно ни единого следа борьбы, как и следов падения с высоты, одежда и обувь её были такими же чистыми, как, вероятно, когда она выходила из дома. Это само по себе наводило на мысль. Убитая знала человека, который её сюда привёл. Как и четыре девушки до неё – такие же чистые, опрятные, нежные и столь же далёкие от любого экстрима. Она повернулась к отцу и к однокурснице, намереваясь поделиться с ними своими мыслями, но промолчала, наблюдая открывшуюся ей картину. Мужчина подкурил сигарету, а Есеня стояла напротив него, безуспешно отмахиваясь от табачного дыма, но всё же улыбаясь. Они о чём-то говорили, и Женя не могла слышать их слов, но видела, что разговор их был лёгким и приятным. Что ж, похоже, они привыкли друг к другу: Есеня больше не обижалась и не злилась на его колкие шуточки, а Меглин… Чтобы увидеть это, нужно было приглядеться, но Роднина пригляделась и увидела, что ожесточённые жизнью и потерями черты лица, так хорошо знакомого ей, немного смягчились, а в голосе теперь проскакивали более приятные нотки, и он стал лучше подбирать слова, тогда как раньше говорил лишь то, что думал, не боясь при этом ранить кого-то. Пил он по-прежнему много, и таблетки порой заменяли ему завтрак, обед и ужин, но, возможно, это и было то, о чём когда-то давно ей – и ему – говорил Бергич. Возможность дать новое русло его уставшим, замкнувшимся в бесконечный порочный круг мыслям, что-то приятное в жизни, что скрасит боль и страх от его видений. Женя тогда слушала Бергича внимательно, а её отец – нет, так что не удивительно, что он сам проглядел такие изменения в себе. Если бы он только заметил их, то тут же попытался бы вытравить из себя, как вытравливают паразитов. Женя скрестила пальцы; она не слишком верила в высшие силы, но в такие моменты любая помощь была благословенна, божественная или дьявольская. Она и думать забыла о мёртвой девице у своих ног и думала только о том, что её отец, быть может, возрождается к жизни. От этих пространных мыслей Роднину отвлекли недовольные нотки в голосах местных следователей. Подняв голову, девушка обнаружила над собой перекрёстный огонь взглядов отца и здешнего майора. Впрочем, Меглин смотрел, как всегда, неприятным скользящим взглядом, словно собеседник был для него открытой книгой, в то же время, совсем не интересной. Женя хорошо знала этот взгляд – в детстве худшим наказанием, чем он, были для неё лишь приступы болезни отца, когда он не узнавал и не помнил её – и холодок прошёл по её телу, хотя он и не был обращён на неё. - Кто нашёл её? – буднично спросил Меглин. - Вот он, - молодой полицейский даже не пытался скрыть презрение в голосе, кивнув в сторону. Проследив взглядом за его движением, мужчина и обе его сопровождающие увидели бесформенную груду грязного тряпья, которое всё же оказалось человеком. Грязным, дурно пахнущим и неожиданно смущённым таким пристальным вниманием. Было заметно, что все старались держаться от него подальше, но не выпускать из виду. Меглин, не обращая внимание на исходивший от мужчины запах, подошёл к нему поближе и предложил ему сигарету. Огонёк жадности загорелся в слезящихся глазах, нищий опасливо взглянул на Родиона и тут же сцапал целых пять сигарет из портсигара. Мужчина усмехнулся, раздумывая, как долго тот не курил ничего лучше бычков. Он видел угрюмые взгляды своих коллег из провинции, понимал, что те были бы рады повесить это дело на этого несчастного изгоя и забыть о нём, да только ничто в облике погибшей девушки не могло навести на мысль о хотя бы возможности соприкосновения её с этим субъектом. - Ты нашёл её? – повторил свой вопрос мужчина. - Я, - коротко ответил бездомный. Меглин кивнул. Он чувствовал на себе пристальные удивлённые взгляды, словно он заговорил с животным или инопланетянином, и раздражение и злость росли, набухали в его душе. Почему он оказался единственным человеком здесь, кто решился рассмотреть в этом человеке человека, достойного внимания, простых человеческих слов? В своей жизни он чаще многих других встречался с чудовищной несправедливостью, видел, с какой лёгкостью ещё вчера любимого человека превращают в изгоя, но, кажется, всё ещё к этому не привык. Меглин бросил быстрый взгляд на дочь, которая со скучающим видом смотрела куда-то в сторону, теребя в пальцах незажжённую сигарету, но, он знал, не пропустила ни слова, ни жеста, ни взгляда, ни отблеска мысли в чьих-то глазах. Женя многие годы была для него прибежищем в безумном качающемся мире, он цеплялся за неё, когда становилось так худо, что богадельня Бергича начинала казаться раем, в котором он мог найти спасение от несправедливости и злобы, царящей повсюду. Теперь появилась Есеня, и он так непозволительно быстро к ней привык, словно она была в его жизни всегда. Он снова перевёл глаза на бездомного, возвращаясь к реальности из водоворота отвлечённых мыслей. Под его взглядом мужчина поёжился, но заговорил. - Первую нашёл Толян… он был тогда очень пьяным, испугался, что менты… Ну… - он сделал неопределённый жест рукой. - Заметут его, да, - подсказал Родион. Его оборванный собеседник согласно кивнул. - По правде, начальник, он ведь там уже побывал, у ментов, - хмыкнул бомж. – Нашёл беднягу и, как честный гражданин, - он осклабился, выставив напоказ гнилые зубы, - пошёл к ментам. А они его раз – и в камеру. Как будто, значит, это он её укокошил. Он, конечно, отпирался, но они… - он опасливо, но всё же достаточно выразительно стрельнул глазами в группку местных полицейских, чтобы Меглин понял, насколько настойчивыми были служители закона, пытаясь доказать виновность Толяна. Мужчина коротко кивнул, давая понять своему собеседнику, что он хорошо его понял. По правде сказать, вся эта история начала его утомлять. Он отлично видел, что среди населяющих эти развалины бомжей искать виновного не стоит, так же, как и то, что эти так называемые свидетели не подскажут им ничего мало-мальски полезного. – Ему повезло только потому, что пока он был в камере, убили ещё одну. Меглин снова кивнул и повернулся к следователю Короткину, возглавлявшему это расследование. - Ну, объект этот опасный, - он обвёл выразительным взглядом угрожающе нависающие над ними трубы и балки, остовы каких-то комнат, ощетинившиеся ржавчиной и битым стеклом, - так неужели попасть сюда так легко? Он услышал, как рядом с ним насмешливо хмыкнула Женя, и бросил на неё уничтожающий взгляд: никому не позволялось вести себя подобным образом, когда он пытался собрать информацию, а ей – меньше всего. Его дочь потупила взгляд, но, он видел, улыбка так и не сошла с её уст. Это видели и другие. Меглин поморщился, отгоняя зарождающуюся в глубинах его мозга боль. Пальцы чесались от желания запустить их во внутренний карман плаща, сжать холодный металл фляги со спасительной жидкостью… Нельзя. Бергич грозил ему потерей самообладания и человеческого облика, если он не найдёт что-то ещё, за что бы мог цепляться в этой жизни, кроме алкоголя. К тому же Женина усмешка и так расслабила местных следователей больше, чем хотелось бы. - Понимаете, майор, конечно, все официальные ворота, входы на засовах и замках, но металл из-за ржавчины хлипкий, да и других брешей хватает… Наркоманы, вон, бомжи, - он кивнул на недавнего Родионова собеседника, - нашли себе здесь пристанище, - обречённо сказал мужчина. - Что видишь? – Меглин так резко повернулся к дочери, что девушка отшатнулась. Но у неё было достаточно самообладания, чтобы сохранить невозмутимый вид. - Никаких следов насилия, - повторила она, чувствуя себя невероятно глупо. Она оглянулась на теперь упакованное в чёрный пластмассовый мешок тело, вспоминая всё, о чём думала, сидя у бездыханной девушки. – И вряд ли таблетки, - все знали, что при попадании излишка лекарств, организм пытается избавиться от них, поэтому самоубийц, избравших такой путь из жизни, чаще всего находят в весьма нелицеприятном виде. - Яд? – раздался голос позади неё. Обернувшись, Женя увидела Есеню, от волнения сжимавшую свой блокнот так, что костяшки её пальцев побелели. Лицо Родиона не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но пронеслась такая отчётливая, почти осязаемая светлая тень… Она и не предполагала, что её отец может испытывать что-то подобное. - Нам нужна кровь, - отрывисто бросил Меглин. В никуда, в пространство, но их коллеги из этого городка заметно оживились. – Её, - мужчина указал взглядом на последнюю жертву, - и всех остальных. Они сидели рядком в аккуратной гостиной перед полными чашками чая. Одетая в алый халат женщина рыдала, спрятав лицо в ладонях, над фотографией мёртвой девушки. Есеня украдкой бросила взгляд на своих коллег: на лице Жени было написано отстранённое выражение, которое, впрочем, легко можно было принять за сочувствующее; Меглин же, казалось, был мыслями где-то очень далеко отсюда и от этого был куда более снисходителен к горю осиротевшей матери, чем обычно. - Ох, Настенька, - всхлипнула женщина, резким движением в порыве бессильной злости сметя со стола ужасающие снимки. Женя молча нагнулась и принялась собирать их. – А ведь сегодня ей должно было исполниться двадцать шесть! – и она снова зарыдала в голос. Есеня машинально покачала головой. Это было так ужасно и так печально, быть убитой в разгар молодости, в канун собственного Дня Рождения… Эта простая житейская мысль вдруг столкнулась в сознании Стекловой с теми мыслями, которые она уже давно передумала и оттеснила на задворки разума. Подстёгнутая внезапным импульсом, девушка зашуршала блокнотом. Её чутьё не подвело её: все девушки были убиты в канун своего двадцатишестилетия. Ещё одна ниточка, связывающая пятерых несчастных между собой. Но эта связь пока всё, что у них было: ни подозреваемых, ни мотива, и даже Родион, всегда словно чувствовавший преступника, пока молчал. Мать погибшей продолжала рыдать, они всё так же молча сидели, глядя на неё, и Есеня понемногу понимала, что больше они от неё ничего не добьются, кроме этих рыданий. Первой от этого дурманящего ощущения горя опомнилась Женя. Она поднялась, подавая пример отцу и однокурснице. - Спасибо, вы нам очень помогли. Мы вам искренне соболезнуем, - её голос был бесцветным, как будто неживым, но вряд ли хоть одно из её слов дошло до сознания убитой горем матери. Они тихо покинули квартиру, тихо спустились по лестнице, погружённые каждый в свои мысли. На небольшой, уже охваченный страхом городок опускались прозрачные сумерки ранней осени. Вдруг Меглин остановился, сделал резкий вдох, а затем пошатнулся и, как пьяный, шагнул в сторону. Через секунду его колени подкосились, и мужчина, как подкошенный, рухнул наземь. На губах его выступила пена. Есеня бросилась к нему, за ней Женя. Не задумываясь, Стеклова сунула одну руку в наружный карман плаща, нащупывая округлую баночку с лекарством, второй извлекла из внутреннего кармана флягу. Она с трудом протолкнула через сведённые судорогой челюсти Родиона две таблетки и тут же приложила открытую флягу к его губам. Часть жидкости расплескалась по бороде и рубашке Меглина, мужчина закашлялся, и Есене показалось это добрым знаком. Где-то на краю сознания девушка отметила резкий запах не слишком хорошего коньяка и напомнила себе заменить его в фляге Меглина на какой-нибудь дорогой напиток, хоть и из коллекции отца – всё равно старший советник юстиции Стеклов почти не выпивал. Она держала руку на груди Родиона, чувствуя, как выравнивается его дыхание, и понимала, что успела. В этот раз успела. К её собственному удивлению все движения Есени были отточенными почти до автоматизма, и она слишком поздно поняла, что Женя тоже заметила это. Испуг, написанный на её лице, который так удивил Есеню, стремительно сменился выражением злости, словно кто-то быстро сменил маски. - И как часто у него эти приступы, м? – голос её звенел от нервозности и едва сдерживаемой злости. – Как давно? - Женя, я… - Есеня попробовала отстраниться от Меглина и от Жени заодно, но ничего не вышло: резким движением Роднина пригвоздила руку девушки к груди Родиона. - Я должна знать! Я имею на это право! Ты что, правда, не понимаешь?! Речь идёт о его жизни и смерти, а ты пытаешься утаить это от меня! Он – мой отец, всё, что у меня есть! Если его приступы участились, я должна знать об этом, я должна что-то предпринять! – Женя почти кричала, её лицо было искажено судорогой боли и бессильной ярости. - Он не хочет… - Плевать! – рявкнула Женя. – Он – всё, что у меня есть! – повторила она с ещё большей страстью. – Он хочет, чтобы я дала ему выбрать между жизнью и смертью, но я не дам, потому что прекрасно знаю, каким будет его выбор. Если ты стала его соучастницей в этом, то учти, что его смерть будет и на твоей совести тоже, - она обвиняюще ткнула пальцем в грудь Есени. Стеклова не знала, что и сказать. Она впервые видела однокурсницу такой. Да она и не думала, что Женя, эта сдержанная, порой безучастная и циничная Женя способна на подобные эмоции… Теперь она вдруг открылась ей с совершенно неожиданной стороны, и что-то подсказывало Есене, что Роднина вовсе не хотела так обнажать свою душу и свои мысли перед ней. И всё же Стеклова теперь поняла, как сильно ошибалась, сомневаясь в привязанности дочери к отцу. Болезнь Меглина была болью Жени, тщательно скрытой болью, но невероятно сильной, непреходящей. Казалось, она немного успокоилась, но всё же ещё трепетала, как натянутая струна. Возможно, Женя хотела наговорить ей ещё много неприятных вещей, но в этот момент Меглин пошевелился и застонал. - Пап… - Женя сперва отдёрнула руку от него, затем нерешительно протянула, но так и не прикоснулась к мужчине. - Всё нормально, - небрежным жестом Меглин отстранил дочь, голос его был ещё хриплым после приступа. Есеня была уверена, что одним взглядом Роднина сейчас способна испепелить её, но девушка смотрела только на отца. Потом она встала, провела ладонью по коленям, стряхивая придорожную пыль, быстрым шагом оставила их. Меглин молча вынул из пальцев Есени забытую, но всё ещё открытую флягу и основательно приложился к горлышку. Это был один из тех редких вечеров, когда Есеня отправилась в отчий дом вместо того, чтобы остаться в лофте Меглина. Это казалось неправильным в этот вечер. Её отец был явно рад тому, что девушка вернулась домой. Возможно, он даже подумал, что это насовсем, но, чтобы не обнадёживать отца, она едва ли перемолвилась с ним несколькими словами за несколько часов. На душе у Есени было паршиво, и она с удовольствием отправилась бы искать мимолётное головокружительное утешение у Жени, но и это сегодня казалось девушке неправильным, чем-то сродни предательству не только Родиона, но и его дочери. Сегодня она, сама того не желая, показала Родниной, что имеет на её отца куда больше прав, что она ближе к нему, чем Женя, хотя в действительности это было совсем не так. И после этого отправляться в объятия другого мужчины, пусть даже её на это толкнуло отчаяние одиночества… Нет, конечно, долгое и тесное общение с Меглиным сделало её более циничной, но на это она пока ещё не была способна. Они встретились на следующее утро у одного из московских бюро судмедэкспертизы. Меглин выглядел изрядно потрёпанным и был, как никогда, молчаливым, и Есеня сделала вывод, что вчера он выпил куда больше своей обычной дозы. Женя явилась в застёгнутой наглухо чёрной толстовке, со своим обычным, словно и не было вчерашней вспышки гнева и отчаяния, насмешливо-безразличным видом и скрещёнными на груди руками; она имела довольно траурный вид, и весь её облик излучал обиду. У Стекловой трещала голова от мириада передуманных за бессонную ночь мыслей, но она с удовольствием оказалась бы в своей родной одинокой комнате снова, лишь бы сбежать от этих перекрёстных взглядов отца и дочери. Впрочем, появление человека в белом халате, прямо-таки лучащегося задором, немного рассеяло сгущающиеся тучи. - Евгений Катчин, - представился он девушкам. С Меглиным он был знаком давно, судя по тому, как он запросто пожал его руку, хлопнул по плечу и многозначительно осклабился, оценив вид Родиона. – Пройдёмте. В секционном зале было заметно прохладнее, чем на улице. Из четырёх металлических столов не пустовал лишь один – под застиранной простыней легко угадывались очертания тела последней жертвы неизвестного убийцы, ведь по распоряжению Следственного Комитета, её вскрытие проводили в Москве. Эта мёртвая девушка была словно немым просителем, чьё присутствие ни на миг не давало им забыть о случившемся ужасе. - Что скажешь? – своим привычным тоном спросил Родион. Судмедэксперт, ещё довольно молодой и привлекательный мужчина, бегло перелистал свои записи. Есеня отметила его неразборчивый почерк. - В её крови обнаружен кониин* и в большом количестве. Как и в крови обеих предыдущих жертв. Вполне соответствует тому, что я увидел на вскрытии: смерть наступила от остановки дыхания вследствие паралича диафрагмы… как и всех других мышц. - А что с первыми двумя? – вставила Роднина. - Образцы взяты слишком давно, чтобы что-либо можно было сказать наверняка. Но, судя по тому, что я видел в отчётах экспертов, тот же яд. Там грамотные ребята работают, - заметил он. - Мы им передадим, - отрезала Женя. Похоже, сейчас она была не расположена расточать похвалы хоть кому-нибудь на этом свете. – Яд, вы говорите. А где убийца мог его взять? И как он мог попасть в организм жертвы? Евгений смерил девушку взглядом, в котором было поровну интереса и раздражения. - Где взял? Да этого яда полно вокруг нас, нужно только знать, где искать, - ответил он. Когда лица обеих девушек удивлённо вытянулись, он, должно быть, понял, что имеет дело с полными дилетантами по части токсикологии. – Болиголов пятнистый, сорняк с миленькими белыми цветочками… Он чуть ли не на каждом пустыре растёт, бери и собирай. И трави людей, - он выразительно кивнул на труп. - Ну а как он попал к ней в организм? – повторила вопрос Жени Есеня. Объяснение мужчины было чертовски простым, но от этого становилось только страшнее. - Через желудочно-кишечный тракт, - он говорил так, словно объяснял прописные истины малым ребятам. – Все части этого растения ядовиты. Но, что интересно, - Евгений поднял указательный палец, - в желудке её я не обнаружил никаких следов растений, ни болиголова, ни какого-либо другого растения. Только чай. - Чай?! – теперь уже переспросил Меглин. Видимо, он ожидал услышать какое угодно объяснение, но только не это. - Да. Я и сам удивился. Но, судя по отчётам других судмедэкспертов, у предыдущих жертв тоже не было обнаружено ничего растительного в желудочно-кишечном тракте, иначе расследовать это дело было бы намного проще. Меня это наводит только на одну мысль: убийца использовал экстракт этого растения. Родион согласно кивнул, словно ему в голову пришла та же мысль. - И это куда более верное оружие, правда? И более быстрое? Евгений кивнул. - И более… ммм… чистое. Чем больше концентрация, тем быстрее наступает паралич, минуя предыдущие стадии отравления, куда более… ммм… непривлекательные. Есеню передёрнуло от этих слов. Должно быть, только врач-судмедэксперт мог такими словами охарактеризовать такое страшное дело, как убийство. - Почему?! – вдруг непроизвольно вырвалось у неё. – Почему не нож, не топор, не молоток? Почему яд? Меглин медленно повернулся к ней, окинул её взглядом, каким он смотрел на неё в первые дни их знакомства. Что-то в девушке оборвалось под этим взглядом. Но затем от сердца отлегло, когда она увидела, как он пожал плечами. - Он чистоплотен, видимо, - задумчиво проговорил он, - и это чистая работа… Она не заметила, как всё произошло. Она могла поклясться, что он только что стоял на расстоянии двух метров от неё и был совершенно расслаблен, но одним резким броском оказался совсем близко к Есене. А потом он толкнул её к стене, и девушка почувствовала холод, исходящий от выложенной бледным кафелем стены. Должно быть, так и должна выглядеть приёмная Смерти… Рука Родиона легла на её шею, как будто бы лаская, но на самом деле его пальцы сжимались на горле Есени всё сильнее, перекрывая доступ кислорода. Глаза девушки вылезли из орбит, крик превратился в сдавленный хрип. Пальцы её царапали кожу Меглина, но ей так и не удалось оторвать от себя его руку. - Обнажённый нож или приставленный к голове пистолет заставляют человека бороться, сражаться за свою жизнь! А он не хотел этого! – почти прокричал ей в лицо мужчина. – Он хотел смотреть на их испуг, их беспомощность! Поняла?! - Оставь её! – Женя повисла на руке отца, пытаясь оттолкнуть его от Есени. Он отпустил её и отошёл сам. Стеклова согнулась пополам, вся дрожа и судорожно глотая воздух. Женя, казалось, была не на шутку рассержена и готова вот-вот взорваться. Судмедэксперт удивлённо взирал на них. Меглин же оставался таким же спокойным, каким был до этой внезапной атаки на Есеню. - Чай, - медленно повторила Женя, - ну, что ж… - она взглянула на отца, и Меглин ответил ей таким же выразительным взглядом. Стеклова поняла, что все обиды вчерашнего вечера и более старые, закостенелые и ноющие, как не до конца затянувшиеся раны, были забыты на некоторое время. Роднина была очаровательна в светлом лёгком платьице и аккуратных босоножках на невысокой шпильке. Залюбовавшись ею, Есеня даже на секунду забыла, что этот милый наряд был сейчас единственным оружием Жени. Вернее, приманкой. Когда она прошла мимо машины Родиона, через приоткрытое окно до них долетели отзвуки её нарочито громкого разговора по телефону. - Нет… праздновать не буду. Ну, подумаешь, двадцать шесть! Не юбилей, не круглая дата… Никого не приглашаю… - голос её затих, когда она вошла в кофейню. Сердце в груди девушки билось часто и неровно, ладошки вспотели. Меглин же казался спокойным, и только то, как сильно он сжимал руль, выдавало его волнение. Волнение. Это было не то чувство, которое должен испытывать отец, зная, что его ребёнок прямо сейчас подвергается смертельной опасности. Есеня вспомнила, что Родион сделал всё возможное, чтобы вызволить её, когда она оказалась в лапах Субботника. Теперь же, когда Женя отправилась на предполагаемое свидание с маньяком, он не делал ничего, лишь наблюдал. Да, это была его собственная идея, но всё же… Всё, происходящее сейчас, казалось Стекловой неправильным. - Почему здесь? – не утерпев, спросила она. Меглин повернулся к ней и ухмыльнулся. - Ну, не на заброшенном заводе же он поил их чаем. А это самая приличная кофейня в городе, и находится она всего в десяти минутах ходьбы от него. И то место, где каждую из убитых выдели в последний раз перед тем, как они пропадали. Их было пятеро. Пятеро чьих-то дочерей, отправившихся выпить чашечку чая и не вернувшихся домой. Думал ли Меглин о том, что его дочка может стать шестой? Она никогда бы не решилась задать ему этот вопрос, но каким-то внутренним чутьём она знала: думал, и беспрестанно. Как Меглин был болью Жени, открытой раной на её сердце, так и она была тем же для него. Они скрывали свою боль и свою любовь ото всех, даже друг от друга, но она была так сильна, что прорывалась сквозь плотный слой напускного насмешливого равнодушия. - Завтра ей действительно исполнится двадцать шесть, - вдруг сказал он. Есеня резко повернулась к мужчине, не веря своим ушам. У неё была плохая память на даты, и даже День Рождения отца она всегда фиксировала в ежедневнике, а что уж говорить о Днях Рождения однокурсников? Кроме того, Женя Роднина никогда не отмечала их шумными вечеринками, о которых потом вспоминали несколько месяцев. Вот она и забыла… Дрожь проняла девушку: это показалось ей невероятно дурным предзнаменованием. - Но… зачем? Меглин хмыкнул. - Они очень тонко чувствуют грань между правдой и ложью. Малейшее сомнение спугнёт маньяка, заставит его затаиться и испортит всё дело. Поэтому «ловля на живца» всегда должна быть максимально правдоподобной, - его голос был ровным и безэмоциональным, словно он читал лекцию в академии. – Надеюсь, она привлечёт его, и мы быстро покончим с этим делом. Он замолчал. Взгляд Есени упал на бутылочку с бело-розовой жидкостью на сидении Родиона – молоко с марганцовкой, странное, но, если верить судмедэксперту Евгению, действенное противоядие. С каждой секундой тишина всё больше угнетала Есеню, она чувствовала острую потребность что-то сказать, как-то нарушить её, но никак не могла подобрать подходящие слова. Никакие слова не казались ей подходящими. - Женя видела твой приступ, - вдруг сказала девушка. Родион даже не взглянул на неё. - Плохо. Очень плохо. Она не должна была видеть его, а ты не должна была говорить. - Она твоя дочь, она имеет право… - попыталась поспорить она. - Я знаю, что ей очень хочется отправить меня к Бергичу на лечение, но я не дам ей сделать этого! И она это знает. И очень хорошо. И это моё последнее слово. Забудь об этом, Есеня. Она коротко кивнула, хорошо понимая, что спорить с ним бесполезно. Прошло каких-то пять минут, и из кофейни вышла Женя в сопровождении невысокого худощавого парня. Она не смотрела в сторону отца и Есени, но Стеклову что-то как будто толкнуло. Меглин дождался, пока пара завернёт за угол, и лишь тогда завёл мотор. Есене казалось, что они упустили слишком много драгоценного времени, но в то же время она понимала, что важно не спугнуть маньяка, если это был он. А проверить это они могли только одним способом. Когда автомобиль остановился у одних из ворот завода, Есеня пулей выскочила из него. Теперь жизнь Жени наверняка напрямую зависела от того, как быстро они доберутся до неё. Пальцы её сами собой нащупали в кобуре спасительный пистолет, легли на курок, готовые в любую секунду сжаться. Она бежала, перепрыгивая через торчащую арматуру, стёкла, куски металла, стараясь производить как можно больше шума и одновременно не упасть и не сломать себе шею. Меглин избрал другую траекторию, но каждый шаг его сопровождался невероятным грохотом. Они заметили мелькнувшую между двух опор тень, удалявшуюся в противоположном направлении. Одну тень. Есеню прошиб холодный пот. Что, если они опоздали? Меглин никогда не простит ей этого, себе не простит, и это убьёт его. И она никогда не простит себе этого. Забыв обо всём, она заорала, что было мочи: - Женя! Женя! Слабый голос, так мало похожий на голос Родниной, вызвал в ней всплеск радости, почти эйфории. Только теперь она заметила, что осталась одна. Левая рука её судорожно сжимала бутылочку с противоядием, а правая – пистолет, и девушка осторожно двинулась на голос. Теперь не сломать шею казалось ей куда более важным. Женя сидела на земле, тяжело опершись руками о каменистую, усыпанную осколками поверхность. С ужасом Есеня заметила, что дыхание её было более поверхностным и каким-то тяжёлым. - Я… ног не чувствую, - кое-как пробормотала она, беспомощно глядя на Стеклову. - Ты что, выпила его чай? - Пришлось… немного, но… Без лишних слов Есеня открутила крышку бутылочки и прижала горлышко к губам Родниной. С удовлетворением она наблюдала за тем, как двигалось её горло, когда жидкость проходила по нему. Это означало, что они успели, что она будет жить. Шум, раздавшийся со стороны, заставил её вздрогнуть и приготовиться к обороне, но то был лишь Меглин. Он держал в руке складной нож, и Есеня успела заметить на лезвии багровый мазок, прежде чем Родион сложил его и убрал в карман. Он остановился, сверху вниз глядя на девушек. Стеклова никогда не видела у него такого пристального, почти осязаемого взгляда. - Вы знали, что некоторые нумерологи считают число двадцать шесть несчастливым? Тринадцать и тринадцать, двойное число дьявола… Каково человеку переступать этот рубеж? Вот он и избавлял милых чистых девушек от этой необходимости. Он протянул Жене руку, и та приняла её и крепко-крепко сжала. Дыхание её выровнялось, на бледных щеках проступил румянец. Она даже смогла криво усмехнуться. - Ты знаешь, что ему через неделю тоже должно было исполниться двадцать шесть? Так что ты, можно сказать, оказал ему услугу. _________________________________________________________ *Кониин — сильный яд нервно-паралитического действия, основной алкалоид и ядовитое начало болиголова пятнистого (Conium maculatum).