Karma is a bitch

Кихён плачет... Он кусает свою нижнюю губу, надеясь этой физической болью оправдать свои слёзы. Но в душе и голове он понимает, что плачет он из-за сердца, что так жестоко и бессовестно разбили, унизив подростка. Сначала омега плачет тихо. Так, что по телу растекается дрожь и совсем не от холода. Сначала он плачет так, что дышать трудно, ведь нос уже забит и приходится затыкать рот рукой, чтобы всё не стало ещё хуже. А потом... А потом мальчик (да, чёрт возьми, Кихён ещё мальчик, который так неумело влюбился в ужасного человека) понимает, что терпеть собственную боль, которая раздражает всё тело от сердца, слишком сложно. У него начинается ужасная истерика с криками и скулежом, с раздиранием кожи на собственных руках. Истерика безысходная, всеразрушающая и, господи, очень грустная. Кихёна начинает тошнить из-за своей же никчемности, дрожь становится с каждой секундой только сильнее. Но Ю пытается оставить боль и позвонить своему папе или отцу. Он не может запомнить того, что с ним происходит, потому что голова от слёз и из-за течки болит, словно Кихён на самом глубоком дне океана, где давление слишком велико. В трубке родители слышат только плач и дикие крики, мольбы. Кихён просит забрать его из школы, сообщая, что больше он никогда не пойдёт в эту обитель ужаса и разочарования. Опуская руку с телефоном, Кихён перестаёт думать о чём-то кроме Минхёка и продолжает плакать. Это уже не истерика, но с этими слезами на грязный влажный пол падают и остатки чувств, разбиваясь, словно дикие волны моря об острые чёрные скалы. Он еле как встаёт и уходит из раздевалки, собрав остатки своей подростковой жизни. Почему остатки? – Потому что Ю решает раз и навсегда закончить с этой пародией на существование. – Кихён! Что случилось?! – папа омеги сразу начинает заваливать беспокойными вопросами сына, умирающего внутри так быстро. Почему же все родители не могут понять, что в трудные минуты такие расспросы, наполненные нелепой заботой, только портят состояние их детей? Почему же они начинают заботиться только тогда, когда их дети уже думают о том, чтобы наконец сыграть в ящик. – Может, что-то надо? Я уехал с работы и... – Уехал с работы?! – вдруг кричит Кихён. Ему совсем не свойственно даже немного повышать голос на своих родителей. – А меня сейчас унизил человек, которого я... Ненавижу уже!. – Кихённа... – папа темноволосого решает, что действительно лучше помолчать. Он помогает сыну добраться до автомобиля, где Кихён, продолжая плакать, укладывается на задних сидениях и сворачивается в комочек. В душе нет желания жить или просто делать вид, что существуешь в этой реальности, а в голове появляется только одна душная навязчивая мысль. Кихён опять и, наверное, в последний раз думает о Мине: „Ты как всегда делаешь ужасные вещи и всё равно остаешься невероятно красивым.”

***

Кихён один дома. И это, знаете ли, очень страшно. Нельзя оставлять подростка, у которого пару дней назад случился нервный срыв, одного дома. Родители, как обычно, не обратили на сына внимание; подумали, что через пару дней всё пройдёт, что это всё из-за первой течки и что он вновь встанет на ноги и спокойно пойдёт в школу по привычному маршруту, наступая на влажный от дождя асфальт и останавливаясь на каждом чёртовом переходе со светофором. Но нет, Кихён думает совсем иначе. Он уже решил, что сделает то, о чём каждый день кричит Минхёк, который до головокружения красивый и до истерики ужасный. Омега думает, что у него ещё много времени и родители не должны успеть. Он идёт в спальню родителей и ищет в прикроватной тумбе маленькую баночку со снотворным. Искать их трудно, потому что в ящиках много какого-то родительского хлама. Но Кихён находит небольшую прозрачную баночку, заполненную на половину. На этикетку, где всё написано мелким шрифтом, омега вычитывает „Снотворное”. Мальчик идёт в ванную комнату, закрывает дверь и включает там воду, чтобы родители, придя домой, не сразу поняли, что не так. Омега вспоминает, как вчера вечером он с нереальной силой пытался стереть со своей кожи этот запах, который он уже ненавидит. Он растирал в тот вечер ладошки, локти, живот и ноги до крови и боли, от которой начинает кружиться голова. По бледной щеке с красными слегка заметными пятнами стекает одинокая слеза, которая оставляет на полуживом сердце ещё одну рану... Кихён не сразу решается на этот шаг, после которого нельзя будет вернуться к началу, чтоб переписать неудачную историю своей жизни. Омега оседает на пол у стены; он крутит в руках баночку, что с каждой минутой из-за человеческого тепла сама становится теплее. Только сам Ки вдруг начинает дрожать; холод излучает буквально всё: каждая капля воды, что бежит из крана, каждая кафельная плитка бежевого цвета, лампочка, излучающая яркий светло-желтый свет, и белый потолок. Парень не двигается и продолжает терпеть озноб. Подростка уже ничто не раздражает, ничто его не тревожит. Ему просто не терпится наконец заглотнуть порцию маленьких беленьких круглых таблеток. Почему-то сейчас внутри него треплется предвкушение, чувство окрыленности и... Радость Господи, мальчик рад тому, что вот-вот он убьёт себя! Это, как минимум, жестоко. Но Кихён впервые чувствует что-то подобное. Ему нравится ожидание смерти, но он понимает, что сама смерть ему понравится ещё больше. И он быстро высыпает все таблетки в ладошку. Он чувствует дикое влечение к таблеткам, которые должны его умертвить. Тоже самое Кихён чувствует к Минхёку, который уже восемь лет убивал его морально и вчера наконец добил. Ю высыпает все таблетки себе в рот. И через пару секунд во рту появляется горечь, Кихёна начинает от этого вкуса тошнить. Он встаёт к раковине, набирает в пластмассовый стакан холодной воды и делает сразу несколько больших глотков. И сначала, конечно, подросток не чувствует ничего кроме жжения в горле и горького привкуса на языке. Внутри омеги появляются чувства довольства и удовлетворения. Кихён остаётся у раковины, смотрит на себя в зеркало и улыбается, сдерживая довольный смешок. Ему в голову вдруг приходит осознание того, что сейчас он как бы прощается со своим лицом и телом. Он ведь уже таким не будет, только на надгробной плите. „Интересно, а Минхёк придёт на мою могилу?” – спрашивает сам у себя Кихён, высматривая что-то в своих пустых, стеклянных глазах. И, наверное, он рад даже больше за этого альфу, чем за себя, ведь Минхёку теперь не придётся терпеть запах омеги и самого омегу. Кихён возвращается на своё место, только теперь он ложится на пол, чтобы было удобнее терять сознание. А в это время родители, к разочарованию юного омеги, возвращаются домой с пакетами, полными продуктов. Папа Кихёна беззаботно что-то рассказывает своему мужу, сам отец подростка под неприметные разговоры своего супруга разувается и относит три пакета на кухню. Омега слышит шум воды в ванной комнате и останавливается у двери в небольшую комнату. Кихён никогда не принимает душ и ванную днём, поэтому в голову старшего забираются какие-то сомнения. – Кихённа?. – зовёт он своего сына, стараясь быть мягким и ласковым родителем. А Кихён пугается этого и дёргается, когда в белую дверь стучат два раза. Он прижимает ноги к своей груди, обнимает их руками и прячет лицо в исцарапанных коленках. – Молчи... – шепчет он себе под нос, думая, что молчание всё наладит. Но папа за дверью продолжает звать сына, и голос его становится всё беспокойнее. Кихён двигается к двери, надеясь, что так его будет лучше слышно. – Пап... – Кихён чувствует, что дышать ему уже трудно и говорить тоже. Дрожь в теле становится совсем другой, да и пар совсем не холодно теперь, ему жарко. И ему очень хочется спать... – Всё... – после каждого слова ему приходится делать глубокий вдох, – В п... – Кихён не чувствует, как его голова ударяется о холодный кафель, не видит, как выбивают дверь в ванную комнату, не слышит как папа истерически плачет, пока его муж пытается вызвать скорую помощь или привести сына в сознание. Кихён доволен и рад...

***

– Здравствуйте, – тихо произносит худощавый парень с болезненным видом. Он не очень любит этот кабинет, но, кажется, комнатка стала роднее дома, где Кихён проводит ночи, закрываясь в ванной и плача там. В больнице всё жутко стесняет, особенно эти осуждающие взгляды, говорящие об огромном непонимании. Да и как посторонние люди поймут, если они совсем ничего не знают о Ю Кихёне? А стены этого кабинета знают все жуткие секреты, тайны и кошмарные причины депрессии. Парень, закрыв за собой дверь кабинета, одергивает широкую кофту вниз, чтобы скрыть тканью как можно больше тела. Он трет худыми пальцами свои красно-серые веки, фиолетовые синяки которых у щёк сливаются с бледной, почти белой кожей. – Кихён? – врач, зная всё о депрессии этого больного, совсем не удивляется тому, что омега попадает в больницу в четвёртый раз. Его удивляет то, что парень продержался так мало – буквально трое суток. Конечно, очень страшно иронизировать сейчас, но Кихён только что установил рекорд. – Это уже четвёртое посещение нашей больницы, – с серьёзным видом проговаривает врач, когда худой омега наконец он начинает идти к столу врача. – Спасибо, но я считать ещё не разучился, – огрызается омега, который уже просто не способен с кем-то разговаривать нормально. Хоть его тихий и уставший голос никому не кажется грубым. – Я не хочу ложиться в больницу. Вы же сами знаете, что это не поможет, – сразу говорит Кихён, когда седоволосый мужчина в белом халате тянется к шкафу за медицинской картой Ю Кихёна. – Но я не могу поступить иначе. Кихён, кажется, в сотый раз говорю тебе о том, что ты должен наконец перестать избегать лечения или ты можешь прямо сейчас ложиться в гроб. – Ну, обрадуйте моих родителей о том, что я со своей невротической анорексией выбираю гроб, – безразлично отвечает Кихён. Он думает: раз у него не получается самому убить себя, то всё сделает природа, которой надо совсем немного помочь. А Кихён, конечно, поможет. Ему самому становится истерически смешно от этого. Кихёну не грустно, уже не больно. Теперь ничто не может его разочаровать или удивить. Ему не нравится плакать и, если честно, идея смерти тоже не вдохновляет. Обычные человеческие мечты становятся просто навязчивым обманом, о котором пишут в каждой блядской книге. Кихёну сейчас всё безразлично. Весь мир для него это печальная бездна, в которой всё пропадает, особенно те бабочки из живота. И брюнет смирился с этим, поняв, что избежать этого не получится, ведь эта бездна есть чёрная дыра, которая может убить целые планеты и галактики. Галактику, которая существовала внутри Ки благодаря Минхёку (речь не об образе) уже убил этот мир. И существовать больше не за чем. Именно так думает омега. Не удивительно, но после той неудачной попытки самоубийства у Кихёна развилась ужасная подростковая депрессия. Он долго плакал от знания того, что его, чёрт возьми, всё-таки спасли. Да и что молчать! Он и по сей день плачет навзрыд каждую ночь в углу ванной комнаты или на холодном кафеле больницы, а ведь с того дня прошло два года. Каждый день из этих семиста пятидесяти является кошмаром, где до безумия жуткие тени прошлого душат парня. Кихён, засыпая, каждой ночью надеется, что утро уже не наступит. Омега каждый день мечтает слиться со стеной или стать прозрачным стеклом окна, о которое будут разбиваться маленькие снежинки. Кихён не смог убить себя, теперь он так хочет убивать хоть что-нибудь или кого-нибудь: снежинки, сухие листья на земле, чужие мечты или людей. Запах еловых шишек и смолы... Запаха у омеги, понятное дело, уже нет, словно и не было той первой течки, И эта единственная причина для радости Ю. Кихён наконец избавился от корня всех его бед. Только вот с запахом уходит и здоровье. Проблемы с желудком – вечные соратники юного омеги; тошнота и головокружение – привычное состояние, называемое всеми больными нормой; а кости обтянутые тонкой, почти прозрачной плёнкой из кожи – от ненавистных становятся любимыми. Подросток считает свой вид произведением искусства, которое у всех других вызывает отвращение и неприязнь...

***

Врач-психиатр, который лечит Ю уже в четвёртый раз, решает, что возможно терапия общения с другими людьми как-то поможет Кихёну изменить своё мировоззрение. Поэтому сейчас медбрат, полноватый бета лет двадцати, провожает в палату Кихёна, которого тошнит от вечного чувства голода. В прохладной комнате со светло-голубыми стенами стоит всего лишь две кровати. Одна из них полностью заправлена, а на другой сидит омега возраста Ки, может быть, на год или два младше. Сначала он сидит с наушниками и не замечает, как в палату заходит темноволосый парень с глазами такими же потерянными, как его жизнь. Вокруг мальчишки много его вещей, и, похоже, он очень любит рисовать. Кихён делает такой вывод, видя среди пустых бутылок и фантиков несколько альбомов и множество листов с набросками или уже готовыми рисунками. И на тумбе, которая стоит возле его кровати, есть несколько цветных карандашей и стружка из точилки. Когда омега замечает своего нового и пока что первого соседа, он вытаскивает наушники и с улыбкой на лице начинает размахивать рукой в знак приветствия. – Надеюсь, вы подружитесь, – проговаривает бета перед уходом, – Кихён, оставляй и проходи за мной на взвешивание. – Не надейтесь, – язвительно отвечает ему Ки, оставляя свой рюкзак с вещами на пустой кровати. Взвешивание – наверное, самая унизительная часть всего лечения. Это даже хуже семейного обеда, где присутствуют все братья твоих родителей, их супруги и твои идеальные во всех смыслах кузены. Взвешивание для человека, больного анорексией – это как операция без наркоза, то есть очень и очень больно, даже для тех, кто веру в жизнь потерял окончательно. Но Кихён идёт в этот обитель отчаяния и слёз, зная, что этого избежать нельзя. В коридоре и на лестнице дико холодно, хотя сейчас за окном лето, а на Кихёне кофта с длинными рукавами и плотные джинсы. Коридоры больницы Ю считает до боли грустными, ведь эти стены видят намного больше искренних слёз, чем те же вокзалы. А эти стены ненавидит каждый, проклиная их за всю физическую и душевную боль, хотя... Это всего лишь холодные кирпичные стены. А Кихён каждый раз находит в этом ровном и давно застывшем бетоне друга, ведь стены действительно хорошие слушатели – они всегда молчат. Стены знают о всех его слезах и том парне с именем Минхёк, который так сильно врезается в память, остаётся там клеймом. Подросток слышит стук своего сердца. Слышит он и то, что оно начинает стучать медленнее. Почему же? Во-первых, конечно, из-за аритмии, которая является последствием его психического расстройства. А, во-вторых, из-за того, что на него другие люди с такими же проблемами смотрят, как на предмет обожания и подражания. Они, может быть, в первый раз здесь и ещё не знают, что такое синяки на спине от острых костей, что врезаются в кожу, как осознаешь свою никчемность, привыкая к боли в горле от искусственно вызванной тошноты. А Кихён, у которого запястья рук могут уместиться всего лишь в одну ладонь, сложенную в кольцо, если честно, не хочет быть примером для других. Ломать людей, которые уверены в своей случайной жестокости он, конечно, желает. Но людей, страдающих так же, как он, Кихён хотел бы спасать. Но этого, похоже, никогда не будет, ведь он даже себя спасти не может. Кихён проходит в кабинет, за ним медбрат закрывает дверь. Он просит подростка раздеться до нижнего белья. Они говорят, что одежда весит от трехсот до семисот грамм, и в карманах можно спрятать что-то тяжёлое, что на весах будет лишним килограммом, который твоим не является. А по сути это очередной этап унижения – постой и посмотри на свои страшные кости... Кихён ступает на электронные весы так, будто на плаху заходит. Для него по сути взвешивание и есть казнь, только после этого омега каждый раз остаётся физически живым. И вот загорается число сорок три. Медбрат разрешает уйти к кушетке, чтобы одеться. Он громко сообщает престарелому омеге за столом число, и врач, который всё это время просто сидел за своим столом, открывает карту Ки и записывает исходный вес Ю. Кихёну кажется, что его избили или выпотрошили. Ему вновь от себя противно. Только вместе с рвотными позывами он убирает эти чувства куда подальше и открывает дверь своей палаты. На его прикроватной тумбе уже стоит поднос с обедом. Правда медбраты, скорее всего, не знают ещё, кто на этом месте проведёт месяцок или больше, поэтому порция рассчитана на среднестатистического больного. Кихён знает, что в этой больнице чаще всего делают именно так. Но в любом случае Кихён не будет есть ничего, это ведь противоречит его блядской псевдорелигии. Кихён сразу направляется к двери, которая ведёт в душевую. Дверь оставляет открытой, потому что сейчас ему нужно только зеркало, что находится у входа в эту кафельную комнату. – Эй, а ты есть не будешь? – спрашивает младший, пересаживаясь на чужую кровать, чтобы быть ближе к еде. – Нет. – А можно... – Кихён не даёт ему договорить, отвечает разрешением сразу. Он просит мальчика врать врачам о том, что Кихён сам всё съедает. И омега сразу соглашается. – А ты чем болеешь? – спрашивает Ки, продолжая смотреть на своё отражение. – Эм, – мальчик начинает стесняться, расстраиваться и беспокоиться. Кихён знает эти чувства в совокупности очень хорошо. – Булимией, – всё-таки уточняет младший. А Кихён усмехается. Какая ирония: человек с анорексией и больной булимией. Смешно до слёзной истерики. Ки смотрит на своё отражение очень внимательно. И ему кажется, что сквозь кожу он видит кости челюсти и черепа. Кихён понимает, что остаётся ему совсем недолго...