Настоящие

      Хосок назло всем принципам и любви к простоте и минимализму выбирает самый пафосный коттедж с кричащими красными шторами на окнах и маленьким бассейном во дворе. Замок на двери неаккуратно выломан, а сама дверь гостеприимно распахнута — заходи и хозяйничай. Первым делом они принюхиваются; не обнаружив подозрительных запахов, начинают обследовать комнату за комнатой. Все они, за исключением одной, пусты. Но и эти ребята, судя по всему, не хозяева дома, на них школьная форма, и лежат они почему-то на полу. Парень и девушка, совсем юные и чем-то неуловимо похожи — видимо, брат и сестра. Остекленевшая белая кожа обвита чёрной обсидиановой паутиной, образовав неземной красоты рисунок. На лицах навеки застыли по-детски обиженные маски. Юнги накрывает их пледом и осторожно прикрывает дверь, пусть покоятся с миром. Скоро он присоединится к ним, и это почему-то радует. Скоро всё это закончится, ему очень сложно просыпаться каждое утро и заставлять биться предавшее его сердце. Он чувствует себя эгоистом, глядя на Хосока, ведь тот останется совсем один, но сопротивляться больше нет сил. Если бы знал, что так получится, то не вёл себя с ним, как мудак. Сегодня последний шанс сказать правду…       На втором этаже всё ещё более дорогое и вульгарно-безвкусное. Яркий интерьер, везде кожа, хром, а в спальнях красное шёлковое бельё и огромные зеркала. Они выбирают ту, где на окнах плотные бархатные портьеры и где можно зажечь хоть небольшой свет, сидеть в темноте категорически не хочется. Хосок нервно ухмыляется, открывая бутылку с виски и наливая в найденные кофейные чашки. При этом рассматривает, как Юнги заваливается в кроссовках на кровать, сминая дорогие простыни, закидывает руки за голову и прикрывает глаза. При этом выглядит совсем спокойно, словно и не волнуют его последние минуты жизни.       — Неплохо, — оценивает он.       — И не скрипит, — словно нарываясь, отвечает Хосок, всё равно терять уже нечего, делает глоточек, кривляется от непривычного привкуса, осторожно пристраивается рядом и протягивает Юнги чашку. Тот привстаёт, одним махом выпивает всё и, пока ещё спиртное обжигает язык, неожиданно впивается поцелуем в губы Хосока.       Поцелуй на вкус как виски вперемешку с отчаяньем. Он такой горький и сладкий одновременно, как жжёный сахар. Юнги и сам как жжёный сахар… Чашка из рук выпадает, бесшумно утопает в мягком ворсе ковра. Рядом добавляется куртка и рубашки, слышится звон пряжек ремней и тяжелеющее с каждой минутой дыхание.       Оба, несмотря на неловкую ситуацию и отсутствие опыта, не сдерживаются, кусают до боли губы и оставляют на коже метки. Лучше молчать и отдаться инстинктам, молча высказать всё невысказанное. Времени для церемоний не осталось…       Юнги шевелит рукой и с тупым недовольством отмечает, что пальцы уже потеряли свою чувствительность, ему обидно, что, касаясь кожи, он не может прочувствовать Хосока так, как мечтал всё это время. Поэтому просто компенсирует недостаток ласки губами, пытается прикоснуться везде, запомнить его вот таким открытым, отзывчивым, с горящими глазами и алыми от поцелуев губами. Никто и ничто не заставит его забыть этот момент, и ради этих стонов Юнги готов умереть прямо сейчас. Сердце, на пределе сил и пропуская удары, качает кровь, в глазах темнеет.       Ему кажется, что он что-то упускает, но никак не может сосредоточиться. По венам словно раскалённое железо пустили, ему больно и хорошо одновременно, потому что Хосок отчаянно его целует, и там, где касались его губы, вспыхивают очаги удовольствия. Он хочет что-то сказать, но лишь шевелит губами, чувствует, как тело захватывают обсидиановые нити и как умирают, стекленеют клетки.       — Хоби… — шепчет он. — Хоби…       Парень лежит рядом, уткнувшись лицом в его шею, щекочет горячим дыханием. Рука, лежащая на груди, дрожит и холодна, как лёд.       — Я тут.       Перед глазами возникает родное лицо, глаза у Хосока красные, но сухие. Он обещал себе не плакать и сдержит обещание. Наклоняется, чтобы услышать последние слова. Наверное, Юнги, как обычно, скажет нечто ехидное, он ведь всегда такой, не дождёшься доброго слова. Или скажет, чтобы отодвинулся, потому что ему неудобно.       — Я всегда… любил…       Хосок ясно слышит последний выдох, слова обрываются, не дав окончить фразу. Зрачки мгновенно расходятся, придав его лицу немного детское невинное выражение. Чёрная тонкая паутинка уже ползёт на лицо, до завтра она укоренится полностью, окрепнет, станет толще, навеки превратив любимого человека в произведение искусства из страшной сказки. Теперь можно не сдерживаться…       Слёзы градом катятся по лицу, разбиваясь о снежную кожу на груди, Хосок наконец отпускает всю накопившуюся горечь, рыдает, тщетно пытаясь докричаться.       — Чёртов Юнги! Даже умереть нормально не можешь! И что ты любишь? Рамен, меня или курить в окно, пока никто не видит? Чёрт. Не смей уходить, не договорив…       Слёзы не высыхают до самого утра, громкие судорожные всхлипы слышны и на той стороне улицы, и даже феи, кружащие вокруг дома, не решаются нарушить последние мгновения их единения. Они приходят утром, неловко залетая в открытые двери, корча рожицы с мелкими острыми зубками в открытые окна. Стрекот приближается, то усиливаясь, то мгновенно стихая, чтобы возникнуть в новом месте. Серые тельца, такие неловкие на земле, в воздухе выделывают грациозные па, а перламутровые стрекозиные крылышки мелькают за спиной так быстро, что практически незаметны в лучах солнца. Хосок их ждёт. Он слышит, как приближается конец, но его сердце ни на миг не сбилось с ритма — оно остановилось ещё тогда, с последним выдохом Юнги.       Ему больше не страшно. Он смотрит лишь на того человека, которому подарит последние мгновения жизни, и поражается, насколько Юнги красив. Он действительно как произведение искусства, и даже гордость просыпается, что теперь он навеки останется прекрасен. Белая, как снег, кожа, выбеленные волосы и чёрные обсидиановые нити, замысловатым узором обвивающие тело. Всё ещё алые губы, словно с застывшим на них поцелуем, и бледнеющие метки, оставленные ночью в порыве страсти.       Хосок мысленно ухмыляется, понимая, что ему очень повезло провести свои последние минуты с тем, о ком мечтал многие годы.       — Ты только дождись меня. Я ведь тоже… люблю…       За спинкой кровати слышится шуршание, маленькие пальчики с крохотными острыми коготками цепляются за скользкую ткань, из складок шёлка показывается фея. На любопытной мордочке с круглыми, словно стеклянными глазами ехидное выражение. К ней подлетают ещё несколько, садятся рядом, дожидаясь остальных. Вскоре их становится достаточно, чтобы начать веселье, но жертва почему-то не убегает.       Феи смотрят и, устав ждать, приступают к своей жестокой забаве. Стрекот множества крыльев глушит отчаянный крик боли. Они тоже знают толк в искусстве, считая, что белоснежные тела, украшенные чёрными узорами на кроваво-красных простынях, будут смотреться просто великолепно. Навеки.