Настоящие

      В общежитии будто ураган пронёсся. Везде валяется мусор, разорванные вещи и упаковки от еды, в окнах не осталось ни одного целого стекла — все они блестящей крошкой рассыпаны на полу. На стенах виднеется множество крохотных четырёхпалых отпечатков, словно листики клевера нарисовал какой-то безумный художник, только краски у него зелёной не оказалось, лишь алая… В коридоре, на первом этаже, неподвижно лежит Седжин-хён, из-под его тела торчит маленькая женская ручка с аккуратным колечком на безымянном пальце — пытался прикрыть любимую, спасти. Недолго радовались они своему счастью и, как в сказке, умерли в один день… Тела оплели тогда ещё незнакомые чёрные нити; издалека казалось, будто они движутся, а люди всё ещё дышат. Чуть дальше лежит ещё кто-то, но Хосока захлестнула волна паники, он больше не может смотреть, бежит наверх, в свою комнату, не то спрятаться, не то узнать участь остальных, в первую очередь натыкается на распахнутые двери в комнату Намджуна.       Ворвавшись туда, чуть не спотыкается о длинные ноги лидера, бросается к нему, хватает за плечи, начинает со всей силы трясти, пока по бледному, украшенному чёрными прожилками лицу с широко раскрытыми глазами не идут трещины.       Хосока трясёт с новой силой. Он хватает себя за волосы, чуть не вырывая их с корнем, и кричит, кричит, не издавая ни единого звука, его голос пропал, а душа рвётся на части и разлетается осколками. Рядом с Намджуном, уткнувшись лицом в его грудь, сидит Джин. Скрюченные переплетённые пальцы, искажённые болью лица навеки впечатываются в память парня, и выжечь их будет невозможно даже калёным железом.       В ванной его собственной комнаты он обнаруживает Чимина. Парень вскрыл себе вены ножницами, неаккуратно, наверняка в спешке, оставив глубокие рваные раны на тонких запястьях и залив весь кафель кровью. Красное на белом. Его тело не тронула чёрная паутина, видимо, умер раньше, чем до него добрались, и на лице осталось спокойное, умиротворённое выражение, словно просто уснул. Какие сны тебе снятся, Чимин?       Хосок приходит в себя лишь к вечеру, сидя на холодном полу первого этажа, бездумно пялясь в пустоту и шепча под нос непонятные слова. Перед глазами всё ещё стоят лица друзей, братьев, его семьи. Тех, с которыми он прошёл сквозь огонь и воду, с которыми ел из одной тарелки, спал в одной кровати и с которыми делил все горести напополам. А теперь они все мертвы, а он сидит здесь, волей случая миновав страшную расправу. Он чувствует глубокое чувство вины, чувствует себя предателем…       Перед лицом всё плывёт, а в ушах противно, по-комариному жужжит, он не сразу понимает, кто пытается привести его в чувство, а когда наконец приходит в себя, лишь хватает его и тащит прочь из этого филиала ада, подальше от этой боли и страданий, чтобы дорогой человек, которого не оказалось среди погибших и который снова дал повод прожить ещё день, не видел этого кошмара…

***

      Вечер проходит относительно спокойно. Удаётся даже вздремнуть несколько часиков, однако облегчения это не приносит. Юнги хмурится, Хосок прячет глаза, хочется поговорить о случившемся, но вдалеке уже минут сорок слышится тихий стрекот и мешает сосредоточиться. Он не приближается, но и не удаляется, чёртовы феи где-то зависли, не давая расслабиться, каждая секунда проходит в напряжении, никто не знает, когда придётся сорваться с места и бежать. Снова.       — Давай вернёмся в общежитие?       У Хосока глаза на лоб лезут, даже теряет дар речи, только губами безмолвно шевелит, не в силах сказать хоть слово, а потом вдруг понимает, успокаивается. Вернуться туда, где всё началось. И там же, по идее, должно закончиться. Они, наверное, должны быть все вместе, все семеро…       Но идея, если подумать, не очень. Хосок всё ещё помнит лица мёртвых братьев, и не все они умерли от поцелуя феи, из-за которого тела навеки застывают стеклянными куклами. Прошло много недель, там, наверняка, от трупного запаха задохнуться можно. А они ведь ещё живы. Пока что. Спокойно объясняет это Юнги, тактично умалчивая и виртуозно избегая называть имена. Просто люди. Просто мертвы. Ничего необычного.       Юнги кивает, соглашаясь и внутренне содрогаясь от того, насколько безжизненны и пусты глаза его друга. Хосок больше не напоминает солнышко, и «надеждой» его больше не назовёшь. Он давно не слышал его искреннего смеха и не видел сияния в глазах, того самого сияния, которое раньше придавало сил каждому. От этого Юнги всё более угрюмо, не по себе, хочется стереть из памяти весь этот кошмар, а с лица Хосока мрачную безысходность.       Они решают залезть в один из богатых домов в Каннаме, как раз туда добраться ничего не стоит. Скоро стемнеет, минут сорок быстрой ходьбы по подворотням, и можно вполне безопасно добраться до нужного места, главное — обходить освещённые места; феи, как пресловутые мотыльки, слетаются на свет. Да и давно пора сменить место дислокации, они уже около недели бродят по кругу, по старому маршруту. Никто не удивится, если скоро, сбегая от преследования из одного здания, они вляпаются в засаду в другом.       — Ты куда? — нервничает Хосок, когда Юнги вдруг поворачивает не туда и, аккуратно ставя ноги, пытается залезть в окно мини-супермаркета. — У нас же есть, что пожрать.       Юнги не слушает, ухмыляется и машет рукой, мол, подожди, я быстро. Смело минует несколько рядов с полками и направляется к ряду с алкоголем. Тут выбор и так небольшой, а ещё часть бутылок разбита, в воздухе висит густой спиртовой дух. Совсем свежий, будто лишь минуту назад кто-то побуянил. Это настораживает, он замирает, прислушивается, выискивая знакомый стрекот, но всё тихо. Успокаивается. Перебирает бутылки одну за другой, пропускает полочку с соджу, взгляд упирается в несколько красивых коробок с виски. Выбирает ту, что подороже, радуясь своей находке, тянет руку. Но она высоко, а природа слегка обделила ростом, это бесит, испоганив недавнее впечатление предстоящего веселья. С горем пополам поддевает уголок, коробка падает, и он ловит её почти у самого пола.       — Взять ещё одну, или нам с непривычки и этой хватит ужраться? — шепчет он сам себе, но жадность побеждает. Может, и не жадность вовсе, а хитрый план, помноженный на желание хоть немного расслабиться, забыться, стереть с лиц выражение ожидания мучительной смерти, нацепив маски пьяного беззаботного веселья.       Вторую бутылку достать проще, она у самого края, лишь пальцем поддень и лови. Он снова тянет руку и тут же с шипением её отдёргивает, чувствуя, как сначала холодеет ладонь, а потом по ней расходится жгучий яд, мгновенно распространяясь по крови. Юнги тупо смотрит на окровавленную ладонь — между указательным и большим пальцами рваная обильно кровоточащая ранка со следами мелких зубов и мгновенно расползающиеся чёрные жилки.       — Сука.       Сколько у него теперь осталось? День? Два? А может, протянет лишь несколько часов? Чувствует усиливающуюся тяжесть в груди, сердце, едва справляющееся со своей работой, получает двойную нагрузку, отравляясь смертельным ядом…       Меж полок, за бутылками, слышится гаденькое хихиканье, да мелькают серые крыльца. Фея даже взлететь не может, налакавшись выпивки, передвигается рывками, и Юнги думает, что поймать её — ничего не стоит. Поймать и прихлопнуть, оторвав крылышки и голову, как в детстве делали с бабочками соседские мальчишки, но накатывает такая апатия, что лень даже пальцем пошевелить. Он просто тупо смотрит, как тварь скрывается где-то за коробками с хлопьями, и страдальчески морщится, когда за спиной тихо звучит знакомый голос:       — Юнги?       Хосок снова всё понимает без слов. Подходит сзади и плевать уже на все невысказанные объяснения, страх быть непонятым, отвергнутым и прочие предрассудки. Просто обнимает, утыкается лбом в его шею, за шиворот проникает дыхание, а за ним — горячие капли.       — Не надо, Хоби. Пойдём отсюда. Я припас отличную бутылку виски.       — Прозвучало как текст из дешёвого кино, — пытается отшутиться парень, но голос его на последних словах ломается. — Впрочем, никто не говорит, что дешёвое кино — это плохо.       Они выходят через дверь, не скрываясь и держась за руки. Стрекот за спинами почему-то уже не пугает так, как раньше.