Сгоревшие страницы

      Итак, я вырос, пришёл 1861 год. Меня и Саю по-прежнему мало куда выпускали из замка, который, кстати, в народе называли просто "Зоопарк". Мне открылось многое, включая и то, отчего эта девушка вечно сидит взаперти и почему ей необходим я, но обо всем по порядку.       Джоуль и Амшель - учёные-партнёры. С Амшелем я почти не виделся. Оба они проводили исследования в другой, недоступной нам части поместья. Эксперименты относились к теории возникновения видов, и именно поэтому в замке располагался целый музей ископаемых редкостей, коллекция бабочек и прочие диковинки. От того наш дом и называли "Зоопарк".       Из тощего мальчишки я превратился в юношу выше Саи на полторы головы. Эта девушка сделалась хрупкой подле меня, как когда-то я казался маленьким рядом с ней. Я помогал Джоулю в его исследованиях, старик обнаружил во мне склонность к наукам. Помощь была небольшой, но я любил учиться.       То, что я испытывал к Сае, выросло вместе со мной и моим характером. Любовь, вопреки всему, что я о ней слышал, оказалась слишком затянувшейся болезнью, склонной к жутким мутациям. Когда понял, что возможно болеть человеком и больше трех лет, я смирился и мне сделалось любопытно, сколько моя патология будет длиться. Я экспериментировал - боролся, принимал это, пробовал игнорировать, но все бессмысленно, безнадежно. Она медленно и уверенно, как опухоль, подмяла под себя мою личность.       И ждал момента, когда смогу серьезно поговорить о происходящем с Саей. Но кое-что останавливало меня. Она слепо видела во мне ребенка по сию пору, относясь, как к младшему брату или лучшему другу.       Я знал заранее, каким будет ее ответ. Конечно, она скажет "нет". Предварительно округлит глаза и возможно, даже, обидится. Это всё, чего я хочу, в сущности - услышать "нет" и никогда более не касаться темы. Определенность - благо.       Я пригласил её пройтись по лесу. Сая была в очень весёлом расположении духа, насколько это возможно, ибо она не изменила своей манере - казаться мертвой. Смеялась ли эта девушка, злилась ли, но все ее чувства сквозили снисходительностью или искусственностью. Сая была в тот день весела, как ребенок, и шутила со мной, но я попросил ее несколько перестроиться, ибо намерен серьезно поговорить.       - Ты всегда невозмутим, но сегодня превзошел себя. Ты буквально ходячий ночной кошмар.       Ее веселость раздражала меня до головной боли, но я не мог думать только о себе.       - Очень надеюсь, что действительно приснюсь тебе в кошмарном сне. А теперь дай мне сказать, наконец, – рассеянно бормотал я.       - Одна из наших служанок по уши в тебя влюбилась, - Сая дернула бровью и закатила глаза. - Понятия не имею, чем думают эти особы, когда видят твою физиономию. Хотя, возможно, знаю, чем. Я изучала анатомию.       Я молчал, ожидая, когда поток слов иссякнет. Заметив, как я поджал губы, она только улыбнулась медленной, ироничной улыбкой:       - У тебя прямо пар из ушей идет.       Знала, что причиняет мне боль, но, похоже, это веселило ее. Она никогда особенно не принимала всерьез чувства других людей, не сопереживала им. Я не встречал человека эгоистичнее и самовлюбленнее. А потому знал, что если буду дальше хранить молчание, ей это наскучит, и она станет готова меня выслушать.       - Кажется, на прошлой неделе к тебе сватались, - пробормотал я, пытаясь мягко свернуть к нужной мне теме беседы.       - А. Этот, - Сая снисходительно улыбнулась. - Скука. Он и правда недурен наружностью, и я слышала, что лондонские модницы без ума от этого щёголя, но он смешон.       Когда он высокопарно произнёс мне какую-то сложную речь на ломаном французском, я не выдержала и рассмеялась.       - Поразительно учтиво и тактично с твоей стороны, - процедил я, чем вызвал у нее смех.       - Ты бы видел его лицо, когда я сказала ему нет. Мне никто не нужен, кроме Джоуля и тебя, - пожала плечами она. - Хвала небесам, по этой земле ходит сравнительно интересная личность, с которой мое существование вполне выносимо. Я о тебе.       - Можно подумать, у тебя могли бы быть еще кандидатуры. Я страшно польщен, - пробормотал я меланхолично без тени эмоций. А у самого дрожали руки. Теплый ветер казался ледяным.       Нужно говорить прямо, вне полуоттенков, намеков она не понимает.       - Сая, я люблю тебя, - ровно пробормотал я, останавливаясь.       Она тоже остановилась, повернулась ко мне удивленно, пожала плечами:       - И я тебя люблю.       "Да, я проходил это уже пару раз в детстве", - мрачно подумал я.       Вместо того, чтобы сказать еще что-то я взял ее за руку и привлек к себе за талию. Сая смотрела на меня сердито и растерянно, намереваясь поинтересоваться, что это я делаю. Произнес раздельно, прижимая ее к себе:       - Я влюблен в тебя. Мечтаю о тебе. Я не друг, не ребенок, не брат, посмотри же внимательно...       Она резко вырвалась, коготками царапнув по рукам. Ее темные глаза смотрели на меня с холодной насмешкой:       - И ты туда же?       Я молчал.       - Хаджи, это верно, что ты не ребенок, но и совершенно очевидно, что ты бредишь. То, что ты испытывешь, вероятнее всего, лихорадка и скоро пройдет. Ну, не знаю, - она задумалась. - Ты можешь, например, наведаться в город, чуть-чуть погулять с местными красавицами, выпить, и все образумится.       - Ты очаровательна, - медленно пробормотал я, не глядя на нее.       - Что? - опешила она.       - Не забивай себе голову. Ты права. Это лишь лихорадка. Рад, что ты оказалась столь трезва рассудком.       "Она забавна и почти умилительна в своей слепой жестокости, - так я думал. - Как ребнок. Как стихия. Или проклятие. Она не сказала "нет", она выжгла его внутри меня раз и навсегда".       Если вы думаете, что с той поры я попытался разлюбить ее, это ошибка. Я и не помышлял о подобном. Вообще говоря, я не удивился манере ее ответа. Это предсказуемо. Причем, если указать ей на жестокость, она округлит глаза, простодушно удивится и даже, может быть, расстроится. Если настроение будет. У меня не было ни малейшего заблуждения относительно того, какая она. Я любил, ничего не ожидая взамен. Я любил не принцессу, а чудовище. Почему бы и нет, если сердце у него, в целом, доброе и благородное? На то она и чудовище, чтобы не быть человечной и ничего здесь не попишешь.       Мы продолжили прогулку, и нам даже удалось довольно легко вернуть беседу на прежнее русло так, что скоро от неловкого момента ничего не осталось. Я сохранял невозмутимость достаточно виртуозно, она не заметила, как мне хочется кричать. Кричать и смеяться над собой. Быть может, так и сходят с ума.       Теперь следует сказать главное. Причина, по которой Сая не покидает своего роскошного узилища – неспособность ее организма взрослеть.       Я вырос, стал выше, сильнее и выглядел чуть старше, а она не изменилась нисколько. Слуги, Джоуль и редкие гости обходили данный факт вниманием, но я видел, как на нее смотрели - со страхом, благоговением. Сая не замечала этого, она относилась к своему бессмертию, как к чему-то нормальному. Никогда я не касался этой темы, потому что негласно она словно была... табу.       Помимо прочего, я виртуозно выучился играть на виолончели. Вообще-то, я исполнял мелодии теперь вдохновеннее и более умело, чем моя учительница. Я превосходил ее уже в истории, математике, верховой езде и не уступал в фехтовании шпагой, а управлялся с кинжалом куда ловчее ее. Соревноваться со мной было ее любимым занятием, но она ненавидела проигрывать и всерьез обижалась, когда понимала, что в чем-то уступает мне. Впрочем, более всего она злилась, если догадывалась, что я поддаюсь ей. Но я слишком уважал ее, чтобы поддаваться часто.       Заговорить про аномальное бессмертие Саи однажды пришлось.       Вечером в музыкальном кабинете мы с ней болтали о поэзии, пока я играл для нее. Она слушала мою виолончель, прикрыв глаза и кружась по комнате.       - Хаджи, - говорила она с улыбкой, беря мои ладони в свои руки, - твоя игра - бальзам для моего сердца. И ты напоминаешь мне этой задушевностью... одного человека. Лишь одна девушка до сих пор могла столь глубоко растрогать меня. Когда я слушаю твою виолончель, мне кажется, я начинаю жить.       Словом, я играл ей часто и перед сном. Но в этот вечер Сая была чем-то недовольна. Слушала меня, сдвинув брови в недоумении. Когда я великолепно исполнил пассакалью Генделя, она со звоном поставила на столик фарфоровую чашку с горячим шоколадом, что-то стерла с уголка глаза, сердито прошелестела подолом платья, отошла от меня к окну и отвернулась, обнимая себя за плечи.       Я отложил в сторону инструмент и подошел к ней:       - По-моему, я не ошибся, не уронил смычок и тебе уже не хочется призывать все проклятия на мою голову, услышав игру. Чем ты недовольна?       - Так не честно! – надулась она, поворачиваясь и окидывая меня возмущенным, сердитым взглядом: - Ты, наглец, стал играть гораздо лучше меня!       - Врожденный талант, - спокойно улыбнулся я. - А ты ленишься, вот и все. Ну, хочешь, я тебя научу парочке приемов?       - Нет, спасибо, - обиженно нахмурилась она и потрепала меня за волосы: - Да и ростом ты стал выше. Мне приходится вставать на цыпочки, чтобы поцеловать тебя в щеку, и это при том, что я на каблуках, - она сердито посмотрела на меня снизу вверх. - И когда только успел? А дальше? Может, скоро ты скажешь, что подыскал себе пассию и намерен остепениться? Или какой-нибудь королевский оркестр увидит твой талант и пригласит в труппу? И кто тебе позволил так ловко управляться со шпагой? Еще и смеется, смотрите-ка на него... Это все ужасно нечестно и нечего тут улыбаться.       Я обнял ее, нарочно растрепав прекрасную прическу и похитив из волос шпильку.       - Если ты беспокоишься, что я куда-нибудь денусь, я не против. Беспокойся на здоровье. Но всё не столь ужасно, как ты себе рисуешь.       - Нет, я так этого не оставлю, - она отошла от меня, решительно двинулась к виолончели, не заметив, как темные волосы распустились и заструились по спине.       - Ты гадкий вор. Смотри, я все равно попытаюсь играть лучше, - буркнула она, заметив пропажу шпильки, которую я, улыбаясь, вертел в руке.       Но Сая была слишком взволнована. Сев за инструмент, случайно порвала струну. Я на своём опыте знаю, как больно бьёт туго натянутый металлический прут. Особенно, если это толстая и плотная струна виолончели. Обеспокоенный, я быстро подошёл к ней:       - Вот упрямая. Ну-ка, покажи рану...       - Всё в порядке, - пробормотала она горько и тихо, глядя на затягивающийся шрам на пальце, - ничего страшного.       Я своими глазами видел, как струна рассекла ей палец, оставив там глубокий порез, из которого обильно текла кровь. Шрам быстро стал закрываться, как цветок, потом на месте шва появилась красная полоса. Она становилась розовой, затем бледной и, наконец, рассеялся даже след ранения. Такое случалось и раньше, но как-то более незаметно, и я был склонен приписывать то, что наблюдал, своему воображению.       Я смотрел в ее глубокие, чёрные глаза так, будто видел их впервые. Но они молчали. Они принадлежали чему-то… спящему, и в этой тишине было что-то жестокое, холодное.       - Покойной ночи, Хаджи.       И поспешила выйти. На ковре передо мной темнели два пятнышка крови. Я понемногу понимал ее бесчувственность, странную слепоту, непосредственность. Окружающие казались ей непонятными и чужими. Она никогда не испытывала тревоги за свою жизнь. Ей просто не постигнуть хрупкость людей. Ее сердце, возможно, биологически не способно любить, оно застыло во времени, как и ее тело.       Красная роза под стеклянным колпаком.       Череда непонятно куда исчезающих ухажеров, страх людей и животных перед ней. Она - чужая, словно не отсюда, и от этого становилось жутко, но в то же время волнующе. С той секунды я страстно желал быть равным ей, чтобы понимать ее, не покидать, как это делают остальные.       Мне захотелось догнать ее, поговорить с ней, впервые добиться от нее той откровенности, какой не удостаивался еще ни один из ее друзей. Я стал спускаться вниз по лестнице, но в полумраке ошибся поворотом, которых в коридоре замка было предостаточно. Обнаружил, что стою перед входом в погреб, откуда слышался неясный для слуха лязг железа. Озадаченно оглядевшись и желая понять, как я сюда попал, я испытал нечто, вроде смутного озарения, странного, страшного предчувствия.       Мне приходилось бывать в погребе не раз. Он был большой, но я нашел там лишь соленья и вина. Порой снизу, в катакомбах слышался вой сквозняков и странный шум, каким полнятся стены всех старых зданий. Они часто вызывали у меня много вопросов и любопытство, но недостаточно сильное, чтобы я стал выяснять происходящее.       Теперь мне на секунду показалось, будто я слышу не вой ветра, а стон человека. Едва я взялся за ручку, чтобы войти в погреб, как ко мне оттуда вышла девушка. Вернее, она была больше похожа на тень. Немая столкнулась со мной взглядом на секунду - слишком отчаянным, слишком говорящим.       - Что с вами? - тихо спросил я.       Она глядела, как доведенный до крайности истощенный зверь. Из глаз её закапали слёзы - одна за другой по окаменевшей мимике лица. Она быстро пошла прочь, опустив голову. Обеспокоенный подобным поведением служанки, я разыскал дворецкого и спросил, что с ней могло приключиться, и причем здесь старый погреб.       - Он не причем. Совсем недавно бедняжка лишилась единственного брата. Пожалуйста, не преследуйте прислугу. Они не привыкли к такому вниманию господ, вы их пугаете, - последовал ответ.       "Я ли их пугаю?"       Я не мог избавиться от мысли о том, что в глазах девушки был призыв о помощи. Дабы прояснить для себя ситуацию раз и навсегда, я разыскал Джоуля в его кабинете и потребовал разъяснений.       - Вы жестокий человек, не останавливающийся ни перед чем в преследовании своих целей, - прямо начал я. Он привык к тому, что я открыто высказываю о нем свое мнение, а потом спокойно ждал.       - И умеете лгать, - говорил я. - Я прекрасно заметил странное свойство Саи не взрослеть. Ее раны заживают на глазах. Мне нет до этого дела, данный вопрос выше моего понимания, и я хочу, чтобы вы знали - у меня нет желания хвататься за вилы и называть ее бесноватой.       - Потому ты и ценен. У тебя рассудочный взгляд на вещи, - без удивления пожал плечами Джоуль. - Полагаю, тебе надоело быть в неведении...       - Я хочу, чтобы вы знали, что можете посвятить меня в правду, - ответил я. - Вы умный человек, и нам обоим известно - ваши исследования выходят далеко за рамки простого коллекционирования редкостей.       - Твои предположения?       - Хотите знать, что такое Сая? Найти ее биологический вид? И я был нужен... - мои губы исказила усмешка.       Джоуль пожал плечами:       - Да, я рассчитывал пробудить в ней инстинкт продолжения рода, любовь. Ты прозорлив. Утаивать дальше не имеет смысла. Тем более, что я все равно собирался привлечь тебя к работе.       Я сел в кресло, старик закурил и начал говорить:       - Это невероятное существо - не моя кровная дочь, - вздохнул Джоуль. - Сая об этом знает, она умница. Я нашел ее совсем ребенком далеко отсюда, во время экспедиции в Исландию. Меня поразила ее способность заживлять раны, и я взял девочку к себе на воспитание. Она человек во многих вещах, но кое в чем не похожа на нас. Ее нервная система, сердце и... питание отличается от нашего. Порой ей необходимо переливание крови. Любой человеческой, но только свежей. Родителей она не знала, поэтому я пытаюсь найти ответ на вопрос свойства бессмертия и крови, вообще. Признаться, у меня мало результатов, но некоторые записи я дам тебе для изучения. Например, я понял, что механизм старения человека каким-то образом связан с печенью и кровью. Впрочем, ты увидишь сам. История жизни на Земле насчитывает миллионы лет. Но в мире ещё столько всего необъяснимого, - покачал головой Джоуль. - Мы все зачем-то явились сюда. Кто такая Сая? Зачем она здесь? Я не нахожу объяснений, почему она родилась именно такой. Мне бы очень хотелось это выяснить, проследить её дальнейшую судьбу, разгадать очередную загадку мироздания, но насколько меня хватит? Время неумолимо… Оно никого не щадит. В катакомбах, если тебе интересно, мы с Амшелем проводим эксперименты. Нам приходилось иногда самим частенько вздрагивать от ужасных завываний ветра. Впрочем, иногда можно услышать рёвы животных. Они пугливы, и наши исследования редко бывают тихими. Вот и разгадка таинственных казематов под замком, - он вздохнул, посмотрев на меня с улыбкой.       Я не поверил до конца, но правда, на которую намекала, кричала мне интуиция - слишком кошмарна. Я даже не осознавал ее. Легко отмахнуться от истины, если она причиняет адскую боль.       Была поздняя ночь, поэтому я отложил беседу до рассвета. И, едва проснувшись, собрался и направился к Сае. Дверь в её спальню оказалась заперта. Ни разу за все эти годы Сая не закрывалась от меня на ключ. Рядом стоял встревоженный дворецкий, который в руках держал сосуд с какой-то жидкостью. Я видел его и раньше, но все выглядело, как ранний завтрак, ведь эта девушка ест страшно много.       - Говорит, что никого не желает видеть, - вздохнул старик. – Это весьма опрометчивый поступок. Юной леди необходимо... позавтракать.       Я забрал у него поднос и отправил на кухню, а сам принялся стучать.       - Прежде, чем ты объявишь мне бойкот, дай услышать твой голос. Потом молчи, сколько хочешь, - сказал я.       - Прекрати смеяться надо мной, - прозвучал из-за двери холодный голос. - Я прекрасно осведомлена о том, как ты относишься ко мне теперь. Лучше сразу исчезни.       - Не доставлю тебе подобного удовольствия, - не смутился я. - Не веди себя, как маленькая и вылезай оттуда. Сколько раз повторять, что нельзя быть такой эгоисткой. Вместо ответа что-то разбилось о дверь. Стеклянное.       - Ладно, я понял. Ты не оставила мне выбора, - легко пробормотал я, осененный спасительной идеей. - Я иду, так что лучше бы тебе одеться и привести себя в порядок.       Я проверил на герметичность и крепкость глиняный сосуд с пробкой сверху, снял пиджак, закатал рукава и пошел прочь по коридору.       Единственное окно в комнате Саи находилось над глубоким рвом, окружавшим эту часть поместья. Кровь бродяги, если она есть в человеке, никогда в жизни не позволит уже ему разнежить своё тело. Все мои инстинкты, заложенные кочевым детством в таборе, немедленно дали о себе знать. Мне приходилось преодолевать и гораздо более сложные препятствия. С малых лет я порой выступал вместе с нашей труппой и выполнял большинство акробатических трюков. С тех пор моё тело и навыки мало изменили своей привычной ловкости.       Сняв рубашку и привязав ею кувшин к своему поясу, я взглядом рассчитал расстояние от окна до земли, отошёл на несколько метров, разбежался. Мне удалось прыгнуть на широкую нишу. Иногда Сая ставила туда особенно красивые цветы. На этот раз она пустовала. Я ухватился за карниз над своей головой.       За стеклом мельком успел увидеть Саю, которая неподвижно лежала на постели лицом вниз. Окно бы она мне не открыла, поэтому я с невозмутимым видом снял с шеи привязанный пиджак, обернул им кулак правой руки, хорошенько размахнулся и ударил, отвернув голову. Но два крупных осколка всё равно порезали щеку. Послышался грохот разбиваемого стекла – я влетел в спальню по инерции, как-то смешно приземлившись на пол, умудрившись не разбить драгоценный кувшин, зато уничтожив очередную вазу. Цветы, стоявшие там, живописнейшим образом материализовались у меня на голове, и по спине потекла холодная вода.       - Вот черт, - прошипел я, отряхиваясь и убирая из волос хризантемы.       Вскрикнув, Сая обернулась, немедленно прекратив плакать. Она посмотрела на меня сначала, потом на разбитое окно, а затем на кувшин.       - Ты, - мрачно нахмурилась она. - Ты… какого чёрта тут делаешь?! Разве я не велела тебе удалиться?       - Разве я ответил «как пожелаете»? – проворчал я, снимая с себя цветы и протягивая ей кувшин. – Пора пить лекарство, Сая. Я прослежу, как ты выпьешь его, а потом – уйду. Навечно или на пару минут – как скажешь.       - Ты... без рубашки! - попробовала возмутиться она.       - Катастрофа, - я саркастически приподнял бровь, садясь подле неё на кровать и откупоривая кувшин.       - Каков наглец, - искренне изумилась она, но губы её дрожали, грозя расплыться в улыбке, глаза смеялись.       - Пей, - приказал я, сунув ей в руки кувшин. - Придется из горлышка, потому что я разбил бокал.       Сая почти демонстративно стала пить кровь. Я думал, это будет выглядеть более жутко, но все случилось удивительно обыденно. Я только протянул ей салфетку, чтобы эта девица вытерла губы, и вздохнул, забирая кувшин:       - Так насколько мне уйти? Навечно или на пару минут?       - Только попробуй уйти. Тебе еще нужно помочь мне выбрать платье.       - Ни за что.       - Опять будешь краснеть и забавно смущаться? - расхохоталась она.       - Сая, - улыбнулся я, - думаю, на сей раз смущаться будешь именно ты.       Мне редко удавалось выбить ее из равновесия, но на сей раз она и впрямь растерялась…