Сгоревшие страницы

      Одно я знаю - если существует безответная любовь, вроде той, что я испытываю я, то в этом мире не может быть все-контролирующего-библейского-деспотичного-Бога. Мне доподлинно известно, что одиннадцатилетний мальчик по имени Хаджи не заслуживал этой кары. Ее не заслуживал и двадцатилетний юноша.       Моя история без счастливого конца, и таких, как у меня, много. Эти грезы не сбываются, эти мечты не убивает время, это проклятье неизлечимо, и меня хорошо понимают те, кому выпала на долю похожая судьба. Я заметил, что редкий процент болен так же, как я. Их куда меньше, чем принято считать. Вроде людей, предрасположенных к чахотке. И их не сможет понять никто, кроме собратьев по несчастью. Остальные будут говорить:       - Ерунда, такой любви не существует.       - Ты просто сознательно сам себя мучаешь.       - Нужно уметь перевести свое внимание на что-то другое.       - Это пройдет, ты еще будешь над собой смеяться.       Никогда. Это никогда не пройдет. Потускнеет, отойдет на задний план, окоченеет, станет причинять боль реже, но_никогда_не_умрет. Лучше заранее принять это, чем вечно мучиться надеждой. Тогда есть шанс, что однажды всё лет через сорок обернется пеплом.       Такая любовь, тлея, выжигает человеческую личность.       Сая, полминуты глядя на темную точку у подножия скалы, наконец, начала понимать. Понимание пришло не сразу, потому что девушка упорно от него защищалась - неудобная истина на то и неудобная. Устав с ней сражаться, Сая осознала, что я умер, отошла на шаг назад и задрожала всем своим телом.       Она торопливо спустилась по тропинке к подножию скалы. Мертвым я ей не нравился. Сая подняла мою руку, опустила ее, посмотрела в глаза, прошептала:       - Ты что это в самом деле умирать собрался? То есть, так это делается?       Глупый вопрос, заданный испуганным, полусердитым тоном, на смех поднял ветер, и тишина не ответила ей.       Но Сая не любила, когда всё идет не так, как ей хочется, и моя гибель в ее планы не входила. Для нее смерть - это не навсегда, чтобы там не говорили люди.       - Тебе нужна кровь, - сказала она с твердой убежденностью, поняв, что мое сердце молчит. - Переливание.       Словом, Сая не намеревалась так запросто позволять мне умереть. Она отрицала сам факт возможности этого. Потом, морщась, порезала себе руку, набрала полный рот собственной крови и прижалась губами к моим губам, раскрыв их и заставляя мой организм принять живительную жидкость.       В тот момент, когда цыган по имени Хаджи уже умер, и вместо него на земле лежало тело, он был готов окончательно исчезнуть. Наверное, там, после смерти есть нечто весомое, чтобы ни одна душа за все время не пожелала вернуть обратно в тело, покинув его. Я тоже не пожелал и воспринимал этот распорядок вещей совершенно спокойно.       Смутно помню чувство, похожее на восхитительное озарение, какое настигает нас на экзамене, после того, как мы сорок минут промучались над заданием учителя. Но это и все... Не знаю, что было бы дальше, но точно нечто истинно захватывающее. У природы достаточно фантазии (взять хотя бы богомола), чтобы придумать вместо так называемой "пустоты" после смерти что-нибудь заковыристое. Именно оно меня так и не дождалось...       Потом мое тело стало противоестественно энергично изображать, что оно еще живое. Раздробленный организм дрогнул, выталкивая излишки крови, превратившиеся в тромбы, проснулись лейкоциты, растаскивая закупорки сосудов, воздух начал проникать в уничтоженные легкие. Но весь этот естественный процесс происходил медленно, тихо и механически. Внутренние органы не двигались, сердце почти не билось, кровь текла очень заторможено, сделалась густой, сосуды темнели, едва не лопались от напора все более уплотнявшейся крови.       Тело не являлось живым, моя душа попала в капкан мертвого организма. Что-то случилось с кровью. Что-то страшное и неправильное. Не сердце качает ее, оно лишь безвольно дрожит время от времени - она текла сама по себе, подчиненная одному ей известному закону. Она меняла попутно каждую ткань организма... И вот это было по-настоящему больно.       Нет, боль - не то слово. Столбняк, обморок, беспамятство может лишить нас возможности испытывать подобное, я же оставался в сознании.       Какая-то часть меня все же смогла умереть, освободиться. Наверное, это была смертная, сиюминутная, ветреная, а потому живая и прекрасная половина личности. Она так и не вернулась, но на её месте появилось «нечто». То нечто, воплощающее собой боль, молчание, бессмертие и еще множество похожих понятий, о которых спорят философы и которые сделались для меня физически осязаемой истиной.       Это "нечто" не слишком радовалось рождению. Оно открыло глаза и увидело Саю, а на фоне ее лица - грозовое небо. Оно испытывало гнев своего появления в мир, а еще - все ответы на трансцендентальные вопросы и бесконечный голод.       "Этот мир полон смерти. Нам здесь не место", - думало нечто, сжимаясь в тугой узел. Оно было монстром, и становиться человеком ему совсем не улыбалось.       Самое неудобное в чужой среде - чувство течения времени. Словно каждое мгновение кто-то выбивает из-под ног почву, путает координаты. Мир трется о тебя, выталкивает, как инородный предмет. Это обжигало и вызывало ярость.       "Здесь все чужое", - думало нечто. Оно пыталось вспомнить, был ли у него дом, но все, что он воспринимал - лицо человека перед ним. Оно дарило утешение, было родным, понятным и знакомым.       Тело не слушалось, сотрясалось и болело, это тоже вызывало ярость.       Мир умирал каждую секунду. Каждая травинка доживала свой срок, каждая песчинка переживала ломку трансформации, каждая молекула грязно и открыто сообщалась с другими, неизменно погибая. Никакого покоя и тишины - шум, смерть, ложь, неопределенность, хаос и несправедливость.       Нечто тряслось от ненависти к миру. "Он неправильный, он несовершенный, он нас не любит!" И ему бы рычать, но проклятый организм не слушался, пока он молотил по земле гибким хвостом.       "Нужно заставить тело меняться", - подумало нечто. К тому времени Она ушла, и это вызвало тоску, тревогу. Единственное существо, казавшееся ему родным и правильным - исчезло.       Оно зарычало, и из-за спины, наконец, стали рождаться крылья. Этого мало, мало... Вот появились клыки, когти, длинные рога. Ладно, пока достаточно, хотя хотелось обрасти чешуей крепкой, как камень, вытянуть в небо длинную, клыкастую морду - тогда хоть какое-то чувство целостности появилось бы.       Нечто было нетерпеливо, но его немного успокоило, что оно хотя бы частично сделалось собой.       Стараясь привыкнуть к гравитации, оно осваивалось. Изнутри что-то скреблось. Человеческая часть тела была упряма и стремилась контролировать ситуацию.       Нечто взмахнуло крыльями, немного полетало. Гравитация ощущалась, как притяжение к огромному, вращающемуся глубоко под землей сердцу.       Монстр чувствовал бег планеты в космосе, и эта суетливость раздражала его. Кое-как найдя свои координаты в новом пространстве, нечто взмыло повыше в небо. Крылья были сильные, гибкие, подвижные, тело понемногу все лучше слушалось его.       Теперь нужно найти Ее.       "Последовательность. Здесь существует линейная последовательность", - нечто со злостью и ностальгией подумало, что привыкло к моментальному действию одновременных событий, в которых участвует. Здесь везде совала свой нос треклятая причинно-следственная связь - липкая, надоедливая и скучная, скучная, скучная.       Нечто наблюдало за беспорядочным движением ветра, и это увлекло его, как котенка увлекает беготня по ковру солнечного зайчика. Трепет крыльев бабочки в миле отсюда звучал, как издевательский, тихий смех.       "Время уродливо".       Оно казалось сетью кровеносных сосудов. Их переплетение - это отдельный предмет или организм, и для каждого время течет по-разному. Единое время было у планеты, и оно исходило и самого ее сердца, как какая-то зараза.       Нечто кувыркалось в воздухе и летало довольно долго, хотя само понятия не имело, как время течет для него.       Потом был крик. Ее крик где-то далеко, за холмами. Ее губы восклицают его имя, и в этом вопле боль, отчаяние.       Взмахнув крыльями, монстр понесся на зов.       Оно увидело пожар. Небо пузырилось черными клубами дыма, облака умылись в багровом зареве, а ночь сделалась светлой, наполнилась длинными тенями, что плясали во дворе замка. Его черный скелет пожрала геенна. Она плевалась, шипела, ревела, вырываясь сквозь дыры окон, и без конца поглощала все, что только могла.       Вот Она. Почти в центре. Местная живность набросилась на Нее. Живность пульсировала и медленно умирала, наполненная чем-то аппетитно пахнущим. Двуногие орали и смели поднимать на Нее свои неуклюжие конечности. Нечто спикировало вниз черной, гигантской, летучей мышью, рассекая собой воздух. Оно расшвыряло вокруг Саи людей, пока до них не дошло, и они не стали сами уносить ноги, вопя что-то вроде:       - Дьявол!       - Бафомет!       Одного из них Нечто схватило за горло. Его глаза мерцали черным цветом, где отражалось пламя. Рот открывался, издавая хрип. Монстр инстинктивно вонзил клыки в шею добычи, и почувствовал, что жажда начинает отступать. Осушив двуногого, Нечто огляделось в поисках жертв. Ему сделалось интересно - одинаковая ли кровь на вкус. По запаху она отличалась...       Неожиданно оно услышало пение и обернулось. На крыше замка, куда еще не до конца добралось пламя, стояло существо. Восхитительно красивое создание. Оно пело, и сердце Нечто сжималось от горечи и восторга. Это пение почти причиняло боль, но было потрясающим. У существа точно те же черты лица, что и у Саи, но одета она совершенно иначе. Длинная, рваная, грязная рубаха. Волосы ниже пояса не причесаны и спускались вниз свободными прядями, а глаза ее пронзительно-голубые, светящиеся в темноте, словно драгоценные камни. Она улыбнулась Нечто, а оно улыбнулось ей в ответ. Он услышал, как шевельнулись ее губы:       - Видишь, как замечательно? Я же говорила, что озарю твой путь к истине. Почувствуй эту волю, отдайся ей.       Сая стояла на одном месте. Трупов давно уже стало больше, чем живых. Волосы Ее растрепались, платье испачкалось, черные глаза смотрели в сторону Дивы с ненавистью.       Певица, точно не замечая ее, торжественно подошла к Сае и сказала с удивительно кроткой, ангельской улыбкой на лице:       - Здравствуй, сестренка. Спасибо, что освободила меня. Я спела на дне рождения Джоуля, как ты и просила. Давай убежим отсюда вместе? Нам больше никто не сможет мешать. Теперь, когда твоя игрушка стала слугой, мы и его возьмём с собой. Он будет убивать для нас людей. Судя по всему, Хаджи создан для охоты. Раньше я думала, что он твоя собачка, но его когти и крылья великолепны! Я тебе завидую! – копия Саи рассмеялась спокойным, звучным смехом. Она говорила под рев рушащегося в пожаре поместья.       Пока что она не трогала Саю, и Нечто было всем довольно, наблюдало. Оно стало меланхолично облизывать когти, но все веселье портило что-то-внутри. Это Что-То стремилось вырваться и отчего-то думало, что оно тут главнее. И все больше причиняло существенный дискомфорт, почти похожий на боль.       Сая вдруг спросила с нехорошим прищуром, перестав задыхаться от рыданий:       - Ты моя сестра?       - Да. Ты дала мне имя. Я Дива. Джоуль шесть десятков лет держал меня в башне вдали от своей родной сестры. Он и тебе лгал. Но теперь мы свободны!       - Ты самая обыкновенная убийца, - прошептала Сая. Она дрожала всем телом. - Убирайся отсюда, - когда она по-настоящему сердилась, не кричала, а шипела. - Я еще отомщу тебе.       Дива подалась назад и рассмеялась. А потом протянула:       - Не думаешь ли ты, что я здесь - единственное зло? Взгляни, что он сделал со мной.       - А мне наплевать, - мрачно выплюнула Сая. - Ты чудовище.       - Я ли чудовище? Или ты - упрямая, глупая, слепая дура? Твой эгоизм убил того, кто любил тебя. Этот эгоизм убил десятки людей в катакомбах. Это ты, твое молчаливое потворствование происходящему во всем виновато. Смотри на пожар - он твоих рук дело. Нет, нас обеих. Ты сама открыла мою камеру. И не лги, что не догадывалась, кто я. Из нас двоих - ты змея, а я не я. Скоро перестанет пылать этот пожар, зайди в катакомбы, они откроют тебе тайну твоего "лекарства". Ты увидишь, как Джоуль пытал и мучил людей, выжимая из них кровь досуха. Откуда в замке столько немых, Сая? Пришлось бы собрать немых со всей округи, чтобы она составила часть вашей прислуги. Эти люди никогда не были немы! Им отрезали языки.       Под конец смысл слов стал доходить до той части, где прятался мой рассудок, голову пронзила боль, и я отступил на пару шагов назад.       Было жарко, за спиной что-то тяжело тянуло вниз, во рту чувствовался привкус вина и восточных пряностей, тело дрожало от странной энергии, мир вокруг сделался чужим, цвета и звуки никак не хотели прийти в норму. На сердце было страшно гадко.       Я помнил, что умер. Это и есть загробный мир?..       - Я не намерена говорить с тобой, - обрубила Сая ледяным тоном. - Убирайся, тебе нет места здесь. И жди, потому что я найду способ тебя прикончить.       Каждое ее слово заставляло меня вспоминать происходящее. Крылья за спиной стали пропадать, как и когти, но что-то было не так. Я не становился в полной мере собой. Нечто притаилось внутри меня, лишь ожидая своего часа.       “Приди в себя. Прямо сейчас. Не время для растерянности!” - я огляделся, пытаясь выстроить для рассудка экстренную систему координат. Девушка передо мной - Дива. Я переглянулся с ней, и нас обоих тогда пронзило одно и то же чувство. Безмолвное взаимопонимание и ощущение глубочашей, невероятной пропасти. Она, заметив, что я пришел в себя, ядовито усмехнулась, утерла слезу. Заговорила, глядя на меня и Саю:       - Правда такова, что мы не люди. Правда такова, что мир этот нам чужд. Мы не просили, чтобы нас сюда забросили, и каждый из нас чувствует это кожей. Я не желала рождаться и уж точно не хотела, чтобы меня воспитывал твой папочка. Нам никогда не стать вровень с людьми, просто потому, что это как если бы человек встал обратно на четвереньки. Это физиология - мы другие. Посмей сказать, что не чувствуешь этого? Они кажутся предсказуемыми, их реакции элементарно объяснимы, они умирают и уничтожают себя. Ты чувствуешь, что время - фикция. Ты чувствуешь на инстинкте, что они - добыча. Но ты используешь их для удовлетворения своего больного любопытства, из лени и нежелания оставаться одинокой. Таков порядок вещей, Сая. Они уродливы, как и весь этот мир. И все, чего тебе хочется - уйти. Однажды найти что-то, кого-то, место или состояние души, взять это себе и тихо уйти туда, где нет людей, чтобы жить по своим законам. И ты нашла. Ты нашла существо, разделяющее твои душевные помышления, не осуждающее, безраздельно принимающее, родное. Я протягиваю тебе руки, но ты отталкиваешь. Бедная моя слепая Сая, ты не человек. Ты не человек, ибо сама кровь мешает тебе сейчас напасть на меня. Ибо в нашей крови течет взаимопонимание. Ты не человек, так как тебя не заботит смерть. Ты не человек, ибо знаешь ответы на вопросы. Я оставлю тебя с этой ненавистью, если угодно, но вернусь... Амшель, ведь ты не предашь меня? - Дива повернулась в сторону, и рядом с ней, как тень, появился он. Мы переглянулись, и этого было достаточно, чтобы я понял - он стал другим, подобно мне. Странно. Я не мог заставить себя ненавидеть Диву. Я не мог заставить себя ненавидеть Амшеля. Мне казалось неестественным, что эти две сестры ссорятся.       Голова разрывалась от новых понятий и ощущений.       Я лишь понимал, что происходит нечто ужасное и непоправимое.       - Сая, это конец, границы стерты, - сказал тихо Амшель. - Дива - твоя единственная семья, как я и Хаджи. Сейчас ты злишься, но этот удар нужен, чтобы ты поняла, наконец, увидела, кто ты и кто мы. Мы будем спокойно и терпеливо ждать твоего ответа.       - А ты, вообще, молчи, гнилое создание, - прошипела Сая. - И ты... - она ошпарила меня взглядом, полным презрения. - Я считала тебя другом. Предатель.       - Ты всё ещё понятия не имеешь, кем, на самом деле, был твой Джоуль, - покачал головой Амшель, ничуть не обидевшись.       - Я клянусь вам обоим, что буду мстить, - произнесла Сая размеренно и твердо. - Больше мне сказать нечего. Это война.       - Ты и понятия не имеешь, какую боль причинила, - холодно и тихо заявила Дива, глядя на Саю. - Лучше не переходи мне дорогу, милая сестра... Идём, Амшель, я больше не хочу ни есть ни играть. Мне скучно.       И тогда он, взяв под руку Диву, оттолкнулся от земли, прыгнул в темноту, исчезнув. Сая задрожала. Посмотрев на меня, она прошипела:       - Убирайся прочь.       Я не вполне понимал, что только что произошло, но силился понять, и эти попытки отразились у меня на лице.       - Я не уйду, - наконец, выдавил я. - Бежим, скоро здесь все начнет рушиться.       Будто нарочно подтверждая мои слова, с пронзительным звуком ломающихся гигантских веток хвороста обвалилась одна из башен поместья, исчезая в дыму, пыли и пламени, с торжеством взвившемся на ее месте черно-бурыми языками. Я схватил Саю за руку, она упиралась, и я понес ее легко, как ребенка.       Стремительно приближались ворота из поместья, перепуганные кони мчались прочь, и я понял, что бегу быстрее их, вижу, как медленно перебирают они копытами, широко раскрываются, обрамленные пышными ресницами, глаза. Сердце билось настолько ровно, словно делало это лишь для вида, потому что так принято, не более.