Делай, что должно. Легенды не умирают

      Кречет пил горный воздух и надышаться не мог. Казалось, сейчас распахнутся за спиной огненные крылья, вот-вот, поднимут в прозрачную синеву надежней любых ветров, и небо опрокинется навстречу, принимая в себя частичку огня... От этого кружилась голова, приходилось сжимать руль роллера изо всех сил, сосредотачиваясь на дороге, а не на пьяном восторге. Он ведь пусть молодой, но уже обученный нэх. Упиваться плещущей во все стороны силой, солнцем, щедро льющимся с высоты — не дело.       В голове невольно всплыл кусочек из дневника, который зачитывал Яр.       «Стихия, при всей своей мнимой послушности воле мага, обманчива, — писал Аэно. — Стоит только довериться ей, поверить во всемогущество — и можно очень больно схлопотать. Потому что маг. Обязан. Контролировать. Себя. Это правило писано кровью многих и многих учеников, упившихся своей силой — и потерявших жизнь. На Птичьей скале я едва не погубил не только себя, но и учителя, всего на мгновение потеряв контроль и нырнув в упоение обманчивым ощущением того, что мне, малолетке, еще не научившемуся даже держать себя в руках, не сжигая все вокруг, доступна вся мощь Огня. Маг. Отвечает. Не. Только. За. Себя! Он в ответе за всех, кто рядом, — эти слова в тексте были подчеркнуты и много раз обведены. — По сути, маг — это канатоходец, идущий над бездонной пропастью, держа на плечах какую-то часть мира. Неверный шаг — и не только он полетит в бездну».       Сколько бы лет ни прошло, для любого Огненного эти слова оставались верны. Вбивались наставниками в глупые головы, вбивались первыми ожогами от влекущего с малолетства пламени, вбивались, вбивались... Других нэх учили тому же самому, но каждого — по-своему. И Кречет знал, что расслабляться нельзя. Вот доедут до стоянки — там хоть по углям бегай, а пока — нет, нельзя.       Перевал они прошли утром, еще до полудня. А к вечеру, к моменту, когда заходящее солнце заставило снеговые шапки гор загореться расплавленным золотом, добрались до первой высокогорной долины. Это, если судить по карте, была Таван-гэр, Алая крепость. Во времена Раскола — грозный форт, защищавший Алый перевал от темных. Ныне — один из туристических центров, небольшой, но многолюдный, полный жизни городок. Сама крепость, занимавшая стратегическое местоположение на скале над ведущей к перевалу дорогой, осталась неприкосновенной. Этакое орлиное гнездо, суровое, лишенное даже намека на украшательства: узкие бойницы, машикули, позволявшие вести обстрел навесом, мощный барбакан, больше похожий на вырубленный в скале тоннель. На шпиле башни, вросшей основанием в скалу, развевался штандарт анн-Теалья анн-Эфар — лазурный стяг с серебряной коронованной рысью.       Городок поставил путников перед сложным вопросом. С одной стороны, можно было проехать чуть дальше и заночевать в стороне у дороги. С другой — сколько они ночевали так, не имея возможности нормально поесть и помыться? Вопрос с едой стоял особенно остро: в любом случае придется сворачивать, чтобы купить хоть что-нибудь. Кречет, уезжая, рассчитывал на одного себя, а Яр, хоть и ел мало, но все равно изрядно поуменьшил припасы. За три недели пути они уже и грибами питались, и сушеное мясо подъели, и крупы, все, что были.       Кроме всего прочего, Яр, виновато потупившись, признался, что о такой жизненно-важной вещи, как деньги, убегая из дому, даже не вспомнил. Да и сколько у него там было тех денег? В их семье не было принято выдавать на карманные расходы — все, что нужно, можно было взять дома, а если отправлялись куда-то на скачки, то там было не до сувениров, это была сугубо работа, работа и еще раз работа. Даже для него.       Кречет оказался поумнее: прихватил все свои сбережения и то, что подкинул ему на дорогу Белый. Были там и «дорожные» подарки от их общих друзей. Так что на эту проблему он только рукой махнул. Хватит на первое время и на двоих, если не шиковать, а там уже и Эфар-танн. А уж он как-нибудь да подзаработает.       Сунувшись в пару гостиниц в центре города, не иначе как сдуру, Кречет слегка ошалел от цен, пока не понял, что здесь все сделано именно под туристов — тех богатых бездельников, которым хватает денег и времени, чтобы объехать памятные места и достопримечательности всего мира, от Северного моря до Теплых Вод. Им же стоит поискать что попроще. А такое всегда следует высматривать на окраинах и в районах победнее.       Здесь же понять, где там бедный район, а где нет, в принципе не представлялось возможным для человека, незнакомого с бытом горцев. Да и городок был таким... сказочно-старинным, будто сувенир, а не настоящий город.       Яр, поглазев на мучения Кречета, в итоге спешился и обратился к какому-то горцу, положившись на свое чутье. И оно не подвело: мужчина, вежливо остановившийся выслушать парнишку, забавно мешающего горские слова со всеобщим, в итоге улыбнулся и кивнул:       — Идите за мной, я провожу вас к хорошему постоялому двору.       По дороге он все косился на Аэньяра, щурил глаза, словно пытался понять, где же он его уже видел. Кречет очень хорошо его понимал. Сам так же когда-то пялился.       На него тоже косились, но уже не из-за лица, а из-за роллера, который вел за руль, не спеша обратно в седло. В этом городке замысловатый механизм казался чем-то чужеродным, то ли дело Ласка, мерно цокающая подковами по булыжной мостовой. Вместе с Яром она выглядела абсолютно к месту и ко времени. Того гляди, из-за поворота еще пара всадников-нэх в горских костюмах выедет.       Постоялый двор был таким, как описывал в своих дневниках Аэно. Сложенные из местного камня стены, вмурованные в них окна, деревянные ставни, разрисованные яркими узорами, кованый флюгер на односкатной крыше, поросшей мхом. Только не искусственно состаренный новострой, а самый что ни на есть исторический, испокон веков тут стоявший и путникам дававший приют. В нем все просто дышало этой стариной, от потемневшей резной вывески на кованых крюках, изображающей дородную женщину в богатых горских одежках, до тяжелых деревянных столов и лавок внутри. Постоялый двор именовался «Мать Гор».       Кречет с Яром даже притихли, пришибленные слегка впечатлением, одновременно восхищением и опаской как-то неловко повернуться, сделать что-то не так и выпасть из ожившей сказки обратно в реальность.       Народу внутри было немного, и был он весь таким, что Кречет внезапно уверовал в то, что, отворив дверь, они шагнули в прошлое как минимум на те же три сотни лет назад. Степенные пожилые горцы в замшевых и меховых безрукавках-унах, в расшитых оберегами сорочках и узких штанах, заправленных в высокие сапоги без каблуков, что-то негромко обсуждали за медовухой или квасом, кто его знает, что у них там в кружках плескалось. В углу задорно пересмеивалась компания молодежи, играли во что-то незнакомое Кречету, разложив по столу фишки и фигурки. А над всем этим витал такой сытный, густой, пряный запах, что рот сам собой наполнялся слюной, а живот подводило.       Они подошли к стойке, за которой неспешно выкладывал на обливную тарелку соленые крендельки то ли хозяин двора, то ли его помощник. Но Кречет почему-то сразу решил, что это именно хозяин, он так выглядел — неотъемлемым от всего этого, словно вросшим в это старинное, неспешное, основательное бытие.       — Айэ натиле*, путники, — прозвучало радушное, темные, яшмовые глаза хозяина обежали парней, оценив и степень усталости и голода, и, наверняка, платежеспособность. — Комнату на двоих? Добро бы и поужинать вам как след, горы силы пьют изрядно. Баранина есть в горшочках, зайчатина. Курица в меду с яблоками.       — Айэ, хозяин, — растерянно кивнул Кречет. Уж это-то слово он знал. — Вы во всем правы...       — А баранина такая, чтоб пожар только квасом залить можно было? — лукаво сощурился Яр, поздоровавшись в свою очередь. — Тогда нам ее. И сыру. И квасу.       «И чего-нибудь, чтобы поверить в реальность происходящего», — хотел добавить Кречет, но промолчал. И так до сих пор казалось нереальным, что роллер пришлось пристегивать не к привычной стойке, а к коновязи! Самой настоящей коновязи! И что на слова Яра о кобыле хозяин все так же степенно кивнул, ни капли не удивившись. Нет, ну по горам-то на своих двоих или на лошади сподручней... Но все равно!       В реальность заставила поверить пища. Как Яр и сказал, баранина была такая, что в первые мгновения Кречет подумал, а не полную ли ложку углей он в рот отправил.       — Ты заедай хлебом и сыром, и запивай, — подмигнул ему мальчишка, наливая из глиняного, расписного в алые маки кувшина что-то одуряюще пахнущее медом и травами. Кречет сначала выглотал полстакана, только потом говорить смог.       — Это ты дневников так начитался, или откуда познания?       — Больше из дневников, конечно. Дома готовят... ну... обычно. Вкусно, конечно, но не так. Знаешь, сколько я мечтал попробовать настоящую горскую пищу?       Яр, кстати, уплетал все с отменным аппетитом и так, будто было ему не впервой, хотя с первого глотка тоже малость задохнулся и принялся быстро-быстро жевать кусок еще горячей лепешки с сыром, да и к квасу основательно приложился.       — Да уж представляю... Как думаешь, — Кречет сделал паузу, рассматривая тарелку перед собой, — меня в библиотеку Эфар-танна пустят?       — Если туда пустят меня, — раздумчиво заметил Яр, — то уж и о тебе я всяко договорюсь. Ты же со мной, как могут не пустить?       — Ну, знаешь ли! Может, я и Ворон, но чужак же. А ты тут как свой, гляжу — и просто... — Кречет помотал головой. — Горские одежды справить — тебя же от них не отличить будет.       — Когда Кэльх приехал в Эфар-танн, он тоже был чужаком. Но он был гостем, а гость для горца священен. Это в крови... Как тебе объяснить... Горы — они суровы. Оставить путника, будь он хоть трижды чужак, без крова и пищи — навлечь на себя гнев Стихий. Гостю, пришедшему с миром — лучший кусок, чтоб, отдохнув, восславил и гостеприимных хозяев, и горы. А я... кровь от крови и плоть от плоти Эфара, и не важно, что родился в Ташертисе. Там мой дом, но и здесь я свой. Я чувствую это.       — Значит — не зря, — просто кивнул Кречет.       Все не зря — и побег этот безумный Яров, и его болезнь, и их встреча. Потому что там, где крылья сами распахиваются, любому нэх место. И простому человеку тоже.       После сытной пищи — порции были такие, что Кречет наелся до отвала, что уж говорить об Аэньяре! — осоловели оба, хотелось только начисто вымыться от дорожной пыли и грязи, и завалиться спать в нормальную постель. Симпатичная горянка, то ли внучка, то ли дочка хозяина, провела их наверх, на второй этаж. Показала устроенную в конце коридора купальню, хвала Стихиям, не совсем уж старинную — не дубовые бадьи там стояли, а были разделенные стенками, выложенными яркими изразцовыми плитками, душевые кабинки. Трубы и краны, правда, оказались медные, чуть потускневшие от влаги. И такие же основательные, как внизу, скамеечки, чтоб сложить вещи. Девушка выдала им по огромному полотняному отрезу и по паре плетеных шлепанцев, и убежала по своим делам, сообщив, что их комната — пятая. Кречет еще задумался — пятая откуда? Потом сам с себя посмеялся: ну наверняка же на двери номер есть, что это он.       Думать не хотелось, вообще, поэтому, отмывшись наконец до скрипа, они молча переоделись — в сумках были относительно чистые, выстиранные в реке вещи — и поплелись в комнату, слаженно рухнув на широкую, массивную кровать. Кречет даже комнату не рассмотрел: глаза просто взяли и закрылись, сами собой.

***

      Утро для обоих путешественников наступило довольно поздно: они вволю отоспались в восхитительной чистой и удобной постели, не на голой земле, так что когда поднялись, оба почти одновременно, время уже подбиралось к полудню. Следовало поесть, купить припасов и выезжать. И хорошо, что и первое, и второе можно было сделать здесь, не мечась по городу в поисках магазинов.       Благодаря этому настроение было не просто радужным — скорее, впечатлившись вчерашним, оба ждали от Эфара новых чудес. Умом понимали, что это просто такая же земля, как за горами, такие же люди... Но душа рвалась куда-то туда, к такому близкому даже сейчас, днем, небу.       — Знаешь, я понимаю, почему именно тут Аэнья родился, — тихо поделился Кречет, пока шли по улочкам, ведя в поводу Ласку и везя рядом с нею роллер. Казалось кощунством садиться на них тут.       — Почему? — Яр прищурился, поглядывая на него краем глаза и тая усмешку в уголках губ, заставляя Кречета снова и снова напоминать себе, что это не два Хранителя внезапно воплотились в одном теле, а их потомок идет рядом, такой похожий разом на обоих — и все же другой.       — А где еще? Фарат — разум. Слишком серьезен. Слишком рационален, — Кречет покачал головой.       Он читал хроники и понимал, что если даже раньше Фарат был центром науки — то сейчас он и вовсе растерял последнюю присущую старым городам магию. Люди, слишком много людей и слишком мало нэх. И, несмотря на то, что атаку искаженных нэх отбили, несмотря на Исцеление Стихий — Фарат не стал прежним. Не было Аватара, который отдал бы себя, очищая и исцеляя землю. Все делали обычные нэх и, к сожалению, они были не всесильны.       Да, легла на площади Совета изукрашенная цветными узорами толща стекла вместо купола. Кречет сам не раз бывал там, видел, как внизу смутными тенями движутся участники Совета Чести. Но вот того, каким описывал Фарат Аэнья, не осталось.       — Неаньял — город холода и интриг, прячущихся под шелковыми лентами, — продолжил он, цитируя одну из поздних сказок. — Как был, так и остался. Пустыни? Там вообще люди иначе думают, они просто иные. Солнцем высушенные до звона, водой вспоенные. Ну и как там такому родиться?       — Там рождались другие герои, — раздумчиво сказал Аэньяр. — Вспомни Таялелу Живую Воду — она родилась и выросла в Неаньяле, и в Исцелении была одним из Аватаров. А Замс Чистый Огонь? Плоть от плоти Фарата. А твои предки? А Сатор Шайхадд? Нет, Кречет, ты не совсем прав. Дело не в том, что Эфар — какой-то особенный край, вернее, не в том дело, что тогда он был чем-то особенным. Дело в том, какими стали сейчас остальные земли нашего материка. Магия словно затаилась, словно... лава под слоем остывшего камня. Мне кажется... — он покусал губу, подбирая нужные слова, — мне кажется, что, как и во времена Объединения, миру требуется какой-то толчок, чтобы проснулось то, что спит. Эфар может стать колыбелью той силы, что направит мир по новому пути, да. Потому что здесь Стихии никогда не засыпали, по крайней мере, Воздух — точно.       — А я о чем? — ни капли не обидевшись, усмехнулся Кречет. — Аэнья и был таким толчком, Яр! Я об этом и говорю: именно здесь стоит родиться тому, кто перевернет мир с ног на голову.       — Ну, — Яр беспечно улыбнулся, — надеюсь, мы с тобой станем свидетелями этого чуда. Потому что миру очень нужна встряска, пока люди не забыли, что он подарен нам Стихиями, и не следует о Них забывать.              Летний Эфар был прекрасен, как сказка. И казался обоим ташертисцам расписным стеклянным витражом: яркий, звонкий, прозрачный — и холодный. Несмотря на солнце, щедро заливавшее эту землю своим светом и жаром, несмотря на то, что люди вокруг говорили о щедром, жарком лете, оба парня отчаянно мерзли даже в куртках. Аэньяр цитировал дневники предка, которому Ташертис в первый раз казался безумно жарким и душным, и звонко смеялся:       — Я напишу свои дневники, Кречет! И в них все будет с точностью до наоборот!       И он же, поразмыслив, предложил:       — Надо купить местную одежду. Горцы не зря носят уны и куртки. От горных ветров они спасают гораздо лучше спашей и плащей. Хотя ты-то в куртке.       — Я-то в куртке только потому, что на роллере без нее не покатаешься. А вот тебе точно стоит что-то потеплее найти! — не стал спорить Кречет.       И плевать на деньги. Это сейчас глаза Яра блестят от восторга, но он ведь не так давно болел. А потом оба под дождем вымокли. И ночевки на природе — это внизу, на равнинах, в последний месяц лета можно было спать у костра. Тут так делать явно не стоило. И вообще, взялся опекать — значит, опекать.       В первом же попавшемся на пути ата-ана они принялись расспрашивать встречных горцев о том, где можно приобрести «нормальную» одежду. Формулировку подобрал Яр, решивший, что так для горцев будет понятнее. Изумило же их другое: готовая одежда здесь не продавалась. Вернее, она продавалась — в больших городах вроде Иннуата или Кьяллана, или в том же Таван-Гэре. Чтобы купить одежду в горском поселении, сперва следовало ее заказать. То есть, натурально: прийти к мастеру-скорняку, снять мерки, подождать дня два, пока тот раскроит и сошьет уну или куртку.       — У нас просто нет столько времени, — почесал в затылке Кречет, услышав такие новости. — Тут до Эфар-танна-то ехать всего дня полтора!       — Кречет, а мы торопимся? — вздернул брови Аэньяр. — До Большой осенней ярмарки еще две недели.       — Ну ладно, как скажешь, — неохотно сдался тот.       Внимательно слушающий их разговор мастер скупо улыбнулся:       — В Чалень-ата-ана нет странноприимных домов, но я приглашаю вас пожить в моем доме, пока буду работать ваш заказ.       Говорил он на всеобщем довольно хорошо, все-таки, поселение было расположено рядом с дорогой на Иннуат, и туристы здесь были частыми гостями. Вернее, проезжали мимо, заглядывая перекусить, полюбоваться на практически не изменившийся за сотни лет быт горцев. Почему не останавливались? Потому что Чалень располагалась примерно на полпути между двумя более крупными поселениями.       — Мы будем вам очень благодарны, мастер, — поклонился в ответ Кречет. — Может быть, мы сможем чем-то отблагодарить за гостеприимство? Я нэх Огня, а Яр неплохо разбирается в лошадях.       Горец задумчиво погладил бородку, переводя взгляд с одного на другого.       — Возможно.       В общем, так вышло, что и Кречету, и Яру нашлось заделье: один прокаливал дымоходы, второй помог разродиться кобыле, посмотрел захромавшего жеребчика и даже посоветовал, как лечить его ногу, чтобы вылечить поскорее. Ночевали они на чердаке, на матрасах, набитых очесами и травами. И снова казалось обоим, что окунулись в прошлое, потому что ну где, кроме волшебного Эфара, они могли бы вот так валяться на пахнущих ароматным сеном и шерстью колючих матрасах, пить козье молоко и есть великолепный соленый сыр с зеленью, с горячей, только что из печи-танда, лепешкой, воздушной, смазанной тающим на корочке маслом? Где еще им позволили бы понаблюдать за тем, как мастер-скорняк, этин Кэлэу, раскроив кожи и мех, вручную сшивает детали будущей уны, да так сноровисто и быстро, что совершенно ясно: всю свою жизнь он так делает, не зная или же не желая пользоваться благами цивилизации в виде швейных машинок. И так же ясно, что вся ата-ана Чалень ходит в его руками пошитых одежках, и старший сын его так же шьет, а дочь расшивает готовые уны родовыми узорами и оберегами. И это их дело передается из поколения в поколение уже столько, что у равнинников в головы не укладывается.       Этин Кэлэу рассказал им, что дети у него, конечно, школу закончили, и хорошо закончили, могли бы уехать учиться дальше. Но выбрали остаться в родной ата-ана, продолжать семейное дело.       — Если нет тяги к переменам, к чему себя насиловать? — мудро усмехался старик в густые усы. — А если есть, тоже никто силком к месту не привяжет. Молодь, бывает, уезжает учиться, да. Иногда возвращается уже с профессией. Лекарь наш, этна Миянко, два года тому вернулась с грамотой. И она по стопам своих предков пошла, по женской линии в их роду все знахарки были, травы знали. Или вот учителя взять, этина Татэу. Он в своем роду первый учитель, конечно, но зато вернулся в родную ата-ана. У нас говорят: «Где твои корни, там твое семя».       — Может поэтому тебя так в Эфар-танн тянет, а, Яр? — смеялся в свою очередь Кречет. — Корни-то оттуда и растут, крепкие, раз так зовут.       Старый мастер присмотрелся к младшему гостю внимательнее. До тех пор, да, думал, что парнишка ему кого-то напоминает, а сейчас вдруг понял — кого! Нынешнего хозяина Эфар-танна, нехо анн-Теалья анн-Эфар! Только глаза другие, а так похож, как родной сын.       — Кем же вы приходитесь нехо Эфара, коль это не тайна? — поинтересовался этин Кэлэу.       — Я и сам хотел бы знать, — понурился Аэньяр. — Знаю только, что каким-то родичем.       — Он из той ветви, что у Солнечных осела, — пояснил Кречет.       Вроде бы тайны в этом особой не было, Яр не скрывал, так что говорил он спокойно. Тем более, а вдруг этин Кэлэу еще что интересного расскажет, уже с Солнечными связанного? Вон, игла в пальцах замелькала мерно, задумчиво.       — У Солнечных? Хм... Выходит, вы, юноша, нейхини Ниираны сын? — спустя какое-то время протянул этин.       — Да, мою мать так зовут! — жадно навострил ушки Яр, но остался разочарован: старик больше ничего не сказал. Зато поглядел с жалостью, и этот взгляд Яру не понравился совсем. Что-то было не так с его родственными связями?       Но расспросить не получилось. Вежливо не вышло, а спрашивать невежливо Яр бы не стал, как и Кречет. Так и уехали из приютившего их селения в новых унах, но с некоторой тревогой на сердце. Может, не все так здорово в Эфаре, как казалось?