Делай, что должно. Легенды не умирают

      С момента отъезда из Чалень-ата-ана Яра не покидало тревожное ощущение. Вроде и выехали с утра, чтобы по свету побольше пройти, вроде и выспались, внимательно за извилистыми горными тропами следят. И Ласка идет уверенно, и Кречет уже приноровился, роллер ведет аккуратно. Тогда почему тревога? Он не мог понять ее природу, но все же выехал вперед и запретил Кречету себя обгонять.       Может быть, это с ним говорила кровь, ведь кровь — это та самая вода жизни? Он не знал, только уверился в справедливости своих предчувствий, когда дрогнули скалы, и впереди посыпались на дорогу камни, с каждой секундой все больше и крупнее. Ласка испугалась и скакнула назад и в сторону, вынудив Кречета резко вывернуть руль.       Роллер, к сожалению, живым не был и маневренностью лошади не обладал. Яр видел все, как во сне: вот продолжают лететь камни, вот летит, заваливаясь на бок, Кречет, неловко подняв руку, будто пытаясь ударить ею по воздуху, удержать равновесие, вот роллер окончательно падает, придавливая седока.       С седла Яра будто ветром снесло, он дернул повод, заставляя кобылу лечь, обмотал его вокруг каменного обломка и кинулся к своему спутнику. Камнепад впереди все еще грохотал, так что надрывать горло было бесполезно. Яр шлепнулся на колени рядом с Кречетом, принялся ощупывать его, пытаясь определить, не сломано ли что-то, не ранен ли, можно ли вытащить из-под роллера и как именно.       Того слегка оглушило: поначалу он вообще не шевелился, испугав Яра до жути. Потом мотнул головой, открыл рот — может, застонал, может, сказал что-то. Поняв, что это бесполезно, поймал руку Яра, сжал, пытаясь успокоить. Улыбнулся — видно было, что через силу, губы кривились от боли, но вот страха в глазах не отражалось. Это почему-то немного привело в чувство.       Аэньяр понял, что испугался так один-единственный раз в своей жизни: когда отец объезжал норовистого жеребца, и тот, чтобы стряхнуть со спины досадную помеху в виде человека, упал на бок, а отец не успел вынуть ногу из стремени. Сейчас было почти так же: роллер, как упавшая лошадь, придавил Кречету ногу, и Яр не знал пока, сломана она или нет. Камнепад закончился, и повисла оглушительная тишина. Не поймешь, то ли ты оглох, то ли мир замер, напуганный Стихией.       — Как думаешь, все? — еле слышным шепотом уточнил Кречет. — Ничего больше не сойдет?       — Не знаю, — таким же шепотом ответил Яр, прислушиваясь к своему чутью изо всех сил, но оно тоже то ли оглохло, то ли в самом деле не видело больше ничего страшного. А раз так, нужно было что-то делать.       То, что роллер — не живая лошадь, Аэньяр понял со всей отчетливостью, когда изо всех своих сил тянул проклятый агрегат вверх, а тот весил столько, что худенькому мальчишке четырнадцати лет поднять его и не уронить, сделав еще хуже, не было никакой возможности. И он уже начал отчаиваться, когда рядом на тропе бесшумно возник горец, покачал головой молча, мол, кто же в горах на такой махине разъезжает, и одним рывком поднял роллер, оттаскивая его с лежащего Кречета.       — Нэруш! — скомандовал сразу заерзавшему парню, понял, что не дошло до него, и повторил уже на всеобщем: — Нэ двигай!       Кречет замер, притих, кося на нежданного помощника одним глазом. Яр тоже притих, не зная, что делать дальше, чем помочь: товарищ походил на птицу, попавшую в силок и замершую, распушившись, втянув голову в плечи. Вот только протяни руку — клюнет... Ну, в смысле, по лицу читалось, что Кречету плохо, а не что драться сейчас полезет.       Горец — такой же, как все ранее встреченные и все же чем-то от них неуловимо отличающийся, — присел у ног Кречета, принялся их внимательно ощупывать. Потом что-то пробормотал, не то ругаясь, не то досадуя на что-то. И тряхнул очень светлыми, практически белыми, но не седыми волосами:       — Нэ зламал, свихнул. То ничего, то выправится.       От этих слов стало легче. Куда как легче! Яр поглядывал на него и тоже то и дело встряхивал челкой, словно жеребенок: ему чудилось, что вот этого горца они с Кречетом уже видели. И в то же время он, хорошо запоминавший лица, знал, что конкретно этот мужчина им не встречался.       — Вывих, действительно, ерунда, — Кречет поморщился. — Вы можете помочь? Я сам не смогу, а у Яра сил не хватит.       — Дэржись, — кивнул горец без усмешки на лице, но Яру она все же почудилась в прищуре очень ярких серо-синих глаз. А потом как-то хитро потянул и дернул ногу Кречета, да так, что Яр услышал звонкий щелчок, от которого аж продрало по хребтине холодом. И от короткого вскрика тоже. Кречет замер, вжавшись в землю, и дышал через раз, пытаясь прийти в себя. И только раздышавшись, сумел выдавить короткое:       — Дайомэ.       — Нэтэн-са*. Лежи, тише, сейчас станет легче. Дитя, вон там найди две крепкие прямые палки, — горец махнул Яру куда-то в сторону, и тот, гадая, откуда бы в горах взяться прямым деревяшкам, если тут даже крохотные кустики были изломаны причудливо и прихотливо горными ветрами, направился искать. Очевидно, что палки нужны были, чтоб временно обездвижить вывихнутую и вправленную ногу Кречета.       Палки он нашел. Остатки разбитой таким же камнепадом телеги или фургона, брошенные за ненадобностью. Видно, горец не первый раз по этой тропе бродил, раз так четко указал. Поискав, Яр притащил две достаточно длинные и наименее занозистые жерди, которые только нашлись.       Кречет уже сидел, опираясь на колесо роллера, вытянув перед собой вправленную ногу. Спокойно и сосредоточенно кивнул, завидев принесенное Яром, и только недовольно буркнул:       — Чем бы... У меня есть бинты, но их просто не хватит.       — Можно порвать мою рубашку, — заикнулся Яр, но горец фыркнул и достал из поясного кошеля полотняную скатку, а с пояса снял моток тонкой, плетеной из кожаных полосочек не толще травинки, а не скрученной из растительных волокон, веревки. На ее концах были привязаны кованые грузики, и Аэньяр привздохнул, впервые в жизни рассматривая настоящую горскую обережь-аэнью. Будь все не так серьезно — хоть украдкой, но потрогал бы, пощупал, пытаясь представить ту обережь, огненную, которой славился предок. Вместо этого Яр присел, помогая Кречету придерживать жерди, пока горец сноровисто закреплял их.       Дальше тоже действовали, не сговариваясь, будто заранее знали, как быть. Усадили Кречета на Ласку — умная кобыла спокойно лежала, давая ему возможность более-менее устроиться в седле. Потом Яр взял повод, горец — роллер, и так и пошли по тропе. Сначала — назад, потом свернули куда-то еще, в обход обвала.       Проводник уж точно знал дорогу, но Яр все равно напряженно вслушивался. Первый увиденный камнепад оставил неизгладимое впечатление: горы, казавшиеся такими красивыми, показали, насколько эта красота хрупка и обманчива. И насколько опасна. Сейчас, идя рядом с тем, кто в этих горах родился и вырос, знал каждый камешек и корешок, а потому спокойно шел, как Яр ходил по своим родным лесам, он видел и чувствовал гораздо больше, чем, ему казалось, способны уловить обычные человеческие органы чувств. Крохотный говорливый ручей посмеивался и хвастался, что это он подмыл большой камень, мешавший ему течь так, как хотелось. Аэньяр отдавал себе отчет в том, что ему все это кажется, но не мог перестать вслушиваться в голос воды. И потому изменение в нем уловил, словно сорвавшуюся со струны ноту: ручеек словно прижух, притих, зажурчал... виновато? И странным совпадением в этот же момент сердито выругался горец. Слов Яр не разобрал, это снова было местное наречие.       Потом Яр выбросил все это из головы, задавшись более серьезным вопросом: куда они, собственно, идут? Тропа забирала все выше и выше, хоть и оставаясь по-прежнему проходимой, но жутко извилистой. Петляла между громадных каменных глыб, утопающих в траве, а потом вдруг резко вильнула — и вывела в укромную долину, будто из дневников Аэньи срисованную. Яр даже зажмурился: перед глазами встала иллюстрация, широкое разнотравье и горский домик вдалеке.       В принципе, горец, имени которого они пока не знали, поступил совершенно верно: сами бы они не добрались до ближайшего поселения, и даже с его помощью, наверное, было бы тяжело — день едва перевалил за половину, в эту долину они шли около часа, а в ближайшую большую долину должны были спуститься как раз к вечеру, если бы не обвал. Наверняка туда ведут какие-то другие дороги, но вот можно ли по ним провести роллер? Кречет бы его точно не бросил, не дал. Это не город и даже не лес, где машину можно как-то замаскировать и оставить на пару дней.       Яр покосился назад, проверяя, как там дела. Ласка всхрапнула, потянувшись к нему мордой, Кречет, качнувшись, поморщился и снова нахохлился, все такой же собранный и сосредоточенный. Яр чувствовал, как ему на самом деле больно и плохо. И второе даже не столько от травмы, сколько от того же осознания, которое накрывало самого Яра после камнепада: горы опасны. Очень опасны для таких чужаков, которые ими очарованы. Пока они не пообвыкнут, пока не приноровятся, прислушаются-принюхаются, научатся читать горы так же, как читают лес и карту дорог, не бродить им по горным тропам в одиночку и даже вдвоем. Иначе, случись что с Кречетом, Яр самое большее что сумеет — это позвать на помощь. И то, если сам никуда не встрянет. За то, что сейчас помощь пришла сама, стоило поблагодарить Стихии. Или Эфар — да кого угодно, обошлось же! И впредь думать головой, а лучше — попроситься в ученики к кому-нибудь из местных.       Яр сам не понял, когда начал обдумывать на полном серьезе, как останется в Эфаре. Просто само собой как-то вышло, увидел горы — и пропал. И сейчас был готов на все, чтобы стать им родным. Или просто вернуться домой? Именно это странное ощущение возникло, когда они подошли к ата.       Никто не вышел их встречать. Дверь стояла, подпертая снаружи камнем, из трубы не вился дымок. Яр вопросительно взглянул на горца, но тот откатил камень в сторону, распахнул дверь и откинул шерстяную вышитую занавесь, изрядно пообтрепанную по низу. Из дома пахнуло нежилым духом. Так пахло в дальних комнатах дома в Ткеше, куда дед или бабушка наведывались раз в полгода стереть пыль. В этой ата никто не жил. Это явно не был дом их проводника, но и ничей вообще.       — Хозяин ушел за ветром**, — сказал тот, поняв замешательство гостей. — Некому было передать.       — Значит, никто не обидится, если мы тут переночуем? — осторожно уточнил Яр, сжимая в кулаке поводья. И сам же понял, насколько глупый вопрос: ну раз их сюда привели-то.       — Нет, — усмехнулся горец. — Тут останемся, пока не заживет нога у Крэчета.       Яр широко распахнул глаза: при нем они имен пока не называли! Ни имен, ни прозвищ, ничего! Откуда он узнал?! Он взглянул в пронзительные, непривычные для горцев глаза и вздрогнул от понимания, где, точнее, у кого он уже такие видел. Но этого не могло быть, да и тот старик годился этому молодому мужчине в деды. Может быть, из одной семьи?       — Вы нэх? — спросил тоже удивленный своим именем Кречет, даже из отрешенного состояния выпавший. — Как вы вообще нас нашли?       — Голос гор не услышать — это мертвым надо быть. Горы меня позвали.       И понимай, как хочешь. Потому что ничего больше горец не сказал, принялся хлопотать по хозяйству, разводя огонь в очаге, расположенном, как и описывал когда-то Аэно, посреди ата, с медной воронкой вытяжной трубы сверху. Правда, здесь труба выходила сразу на крышу — тут никакой «снежный поцелуй» на мшистом покрытии не рос. В остальном же убранство мало чем отличалось от описанного. Разве что какой-то неприкаянностью веяло от него. Яр догадался, не сразу, но все же догадался: все эти расшитые занавески, войлочные ковры — все носило следы женских рук, женской заботы. Но с того времени, как эта забота прикладывалась, прошло много времени, вот и обтрепались коврики, неряшливо повылезли нитки из вышивки на покрывающих сундуки дорожках. Покойный хозяин был вдовцом. И, должно быть, не один год. Потом и на это внимание обращать перестал. Дом и дом, крыша над головой есть, и хорошо.       Пока помог Кречету доковылять до лавки, пока обиходил Ласку, попытался завести в пристрой роллер — и понял, что не по силам ему сдвинуть эту махину... В общем, вернувшись в ата, Яр уже не переживал, слишком вымотался и переживания вытеснили другие мысли.       В очаге уже вовсю горел огонь, сумки с припасами были аккуратно сложены в углу. В другом, нахохлившись, сидел Кречет, подтянув к животу здоровое колено и обхватив его руками. У очага хозяйничал горец. Имя он так и не назвал, но обоих горе-путешественников это уже не волновало. Яр взялся было помогать, но беловолосый подтолкнул его к лавке и Кречету и велел посидеть и отдохнуть, пока он сварит похлебку. А еще лучше было бы, если б Эона помог «птаху» лечь на кровать. Телу после встряски нужен покой. Яр не удивился даже тому, что горец знает его прозвище. Это ж Эфар. Тут ветер несет имена. Все может быть. Он вспомнил «Легенду о Последнем Танце Аэньи» и ее окончание, и уверился, что ветер Эфара более чем живой. Так что просто кивнул и помог Кречету на себя опереться и доковылять пару шагов до широкой кровати, застеленной шерстяным, слегка побитым молью, покрывалом.       — Ты не чуешь, дождя не будет? — ошарашил его внезапным вопросом Кречет, когда лег и даже немного отдышался после короткого, но мучительного для него перехода.       — Н-нет... нет, — уже более уверенно сказал Яр. — Здесь непривычно, знаешь, но ничего такого не чувствуется. Ты как? Очень больно, да?       В голосе мальчишки было сочувствие, не жалость.       — Прости, это я виноват. Чуял же, что что-то не так, надо было спешиться и вести Ласку в поводу. Я бы ее удержал, и ты б не упал.       — Мы ж не знали, — отмахнулся Кречет. — Оба дураки. А про дождь — роллер-то снаружи... Слушай, иди его на всякий случай прикрой? Там скатка к седлу приторочена, та, которую я обычно не доставал.       — Ага, я сейчас! — Яр вскочил и поспешил выполнить, что попросили.       Как только за ним со скрипом закрылась дверь, горец обернулся от очага, одобрительно кивнул:       — Молодец, хорошо держишься.       — Я за него в ответе, — сквозь зубы отозвался Кречет, наконец-то позволив себе отвернуться и скривиться.       Нога болела зверски, так, что хотелось отвинтить её, как пробитое колесо роллера, и отложить в сторону. И не вспоминать, пока не починишь. Но, увы, живое тело — это не механизм. Мысли о роллере расстроили еще больше, потому что Кречет прекрасно помнил, с каким звуком заглох мотор, раньше, чем он оборвал подачу силы. Ничего хорошего это не сулило и, если действительно что-то случилось, то он и не знал, как быть. Мелкую поломку устранить получится, на это есть с собой набор инструментов, а вот крупную... Хотелось побиться лбом о слегка пыльное покрывало. Надо же так попасть!       — Да, хранитель, ты в ответе, — хмыкнул горец. — И уж коль взялся за обережь — вытяни, а не обрежь. А чтоб тебе вытянуть, я подсоблю маленько. Держи-ка, пей.       Он протянул Кречету вместительную кружку с травяным отваром, от которой шел крепкий медвяный дух.       — Вы бы меня еще Аватаром назвали, — привычно буркнул Кречет. — Спасибо.       Кое-как приподнявшись на локте, он осторожно принялся пить, стараясь не обжечься. Бальзам-не бальзам, а питье было что надо, пролилось по телу волной, придавая бодрости и даже боль поуменьшив до терпимой. Потом, конечно, она вернется, но сейчас можно было не обращать на нее внимания. В конце концов, он действительно старший, ответственный, а значит, должен держать себя в руках, как не раз Белый учил. Как Белый держался, что бы ни случалось с мелкими или самим Кречетом.       Хлопнула дверь — вернулся Яр, тут же принюхавшись.       — Ух ты! Это же бальзам? — любопытно заблестели его глаза.       Горец добродушно рассмеялся.       — Он самый, — и протянул вторую кружку подростку.       Яр пробовал напиток так, словно... словно протянул ему эту кружку не незнакомец, впервые увиденный считанные часы назад, а добрый друг, родич. «Аэно-Аэнья, — пришло на ум Кречету. — Будто его бальзамом кумир и предок угощает, вот как». Хотя, горы, горцы. Горское гостеприимство — и потому сам принимал помощь и даже не спрашивал, чем за нее расплачиваться, не подозревал в злом умысле. Дома, на равнинах, десять раз бы подумал. Здесь — нет. Здесь подживет нога, тогда и будет время для вопросов. Яру было проще, он о таком не размышлял. Он, отпив половину, опустил кружку на колени и любопытно посмотрел на горца.       — Этин-нахар, а как вас зовут?       Тот встретил его взгляд, усмехаясь:       — А меня не зовут, сам прихожу. Но тебе, Эона, скажу, все равно ж доищешься. Янтором люди кличут.       — Как гору? — невольно удивился Кречет, оторвавшись от своей кружки.       — Как Отца Ветров! — поправил его Яр.       Горец кивнул, вернулся к очагу, помешивать густую похлебку, закипающую в котелке.       — Я могу чем-то помочь, этин-нахар?       — Отдыхай, Эона. Хотя... Схожу я кой-куда, пригляди за нашим обедом. А как вернусь, поедим — и будешь мазь для крылатого готовить.       Аэньяр преисполнился важности своего задания и тут же подхватился с места, вызвав у старших мужчин одинаковые улыбки.       Янтора не было около получаса. Похлебка сварилась, и Яр снял ее с огня, укутав в найденную в шкафчике ветошь — доходить и упревать. Горец вернулся с целой охапкой трав и свернутым из огромного лопуха кульком. Когда он выложил его на стол, лист развернулся, являя россыпь драгоценных янтарно-рыжих ягод, в которых словно не сок был, а само щедрое горное солнце застыло.       — Солнечная кровь! — обрадовано опознал Яр. — И кровавик. О, а это камнеломка?       — Верно. А еще семена «снежного поцелуя» и живокост. Через неделю Кречета на ноги поставим, — Янтор мимоходом потрепал рыжеватые вихры мальчишки, снова выбившиеся из косы, улыбнувшись энтузиазму, с которым тот оглаживал лекарственные травы. Сразу видать, к чему душа будет лежать.       Под их трескотню — Яра и огня в очаге — Кречет, пообедав, и уснул. Сквозь сон слышал, как языки пламени лижут бока котелка, как слизнули упавшую в огонь травинку, как сыплются и сыплются из Яра вопросы... Неугомонный мальчишка. Дорвался-таки до своего Эфара.       Проснуться заставил всплеск боли: его ногу распеленывали из лубков.       — Потерпи, крылатый. Штаны придется резать. Швы распорю, чтоб потом зашить можно было, — сказал Янтор.       — Угу, — ничего больше Кречет выдавить не смог и только отвернулся, зажмурившись.       Терпеть пришлось изрядно, ему так и вовсе показалось — бесконечно: пока горец вспорол штанину, пока держал его ногу на весу, а Яр щедро намазывал распухшее и почерневшее от кровоподтека колено и ногу выше и ниже него, а потом накладывал ровные витки полотняного бинта, аккуратно, то ли со знанием дела, то ли с интуитивным чувством того, насколько тугой должна быть повязка, чтоб не пережать кровоток, но обездвижить ногу. Палки, кстати, примотал тоже — на всякий случай, не дай Стихия, во сне больной ногой дернуть. И прикосновения будущего — наверняка! — целителя, или волшебные травы Эфара в древнем рецепте, а то и все сразу, постепенно утишили боль, убаюкали ее. Кречет сам не заметил, как глаза снова закрылись. А когда открылись, огонь в очаге давно прогорел, оставив подернутые пеплом угли, а в ата было пусто. Только с улицы доносились какие-то звуки, то ли разговор, то ли еще что.       Боли не было. Почти — так, слегка поднывало на границе восприятия, словно ушибся самую малость. Не хотелось тревожить ногу, но выпитое за обедом питье настоятельно просилось наружу. Пришлось кое-как вставать, придерживаясь сначала за кровать, потом за стену. Три шага без опоры — до соседней стены — Кречет сделал, тихо зашипев сквозь зубы. А добравшись до двери, удивленно заморгал: разнотравье было освещено вовсе не вечерним солнцем, да и ветерок был по-утреннему свежий. Это сколько же, выходит, он проспал?       — Вот же неугомона! — заворчал метнувшийся к нему откуда-то из-за дома Янтор. — Позвать кого — язык отсушило?! Этак ты вместо недели все полторы проваляешься! И травы не спасут. Эх, да что там, огонь он огонь и есть. Куда тебя понесло? До ветру?       — Ну да... А сейчас что, утро? — осторожно уточнил Кречет.       — Полдень уж скоро, — хохотнул горец, закидывая его руку себе на плечо. — На ногу опираться не вздумай. И потихонечку, полегонечку.       Спорить Кречет и не хотел: после короткого пути колено болело уже ощутимо. Смутился, конечно, но поковылял потихонечку, как уж получалось. Глупо отказываться от помощи, если из-за этого они могут застрять тут неизвестно насколько.       — А Яр где? — уточнил он, когда уже возвращались обратно. — С Лаской?       — Поздний клевер собирать ушел, — усмехнулся Янтор. — И для нас, и для кобылы. Там, кроме клевера, еще волчья трава растет, так что пастись бедняге почитай негде — только у дома этой пакости нет.       Поход «до ветру» закончился удачно: Янтор помог Кречету добраться до постели, осторожно пощупал колено.       — Ничего, крылатый, скоро заживет.       Весь оставшийся день Кречет маялся бездельем. Он и раньше ненавидел сидеть на месте — если, конечно, не было какой-то поглощающей внимание работы. Движок там перебрать... Кстати, надо будет, как полегчает, посмотреть, что с роллером. Может быть, и впрямь придется перебирать, была там одна пакостная деталь, уже раз отвалившаяся в похожей ситуации, от сильного удара. Но это хотя бы через день, приспособив какой-нибудь камень под сиденье и позвав Яра, чтобы помогал. А пока — хоть вой, одно занятие: ата рассматривать. Хорошо, вернувшийся Аэньяр поглядел на мучения товарища и сунул ему дневник, шестой, что ли, по счету. Кречет вцепился в него, как в сокровище, и за чтением как-то дотянул до вечера. Глаза устали, правда, разбирать рукописные буквы при слабом свете, но зато не сорвался с места и не поковылял опять куда-нибудь. А иначе бы не улежал, не смог.       А после ужина Яр, угнездившись на сундуке, на подушке, торжественно сказал:       — А хотите, я вам про Аэнью расскажу?       По губам Янтора скользнула теплая и немного грустная улыбка.       — Расскажи, Эона, расскажи.       Кречет тоже отложил дневник: читать стало уже совсем невозможно, а вот закрыть глаза и послушать хотелось. Рассказывал Яр так, словно журчал ручей: напевно, но не монотонно, так что не навевало сон, несмотря на сомкнутые веки и полумрак в ата — лучина его не разгоняла, только делала гуще по углам. Яр рассказывал о том, что его предок не гнушался простых людей, водил крепкую дружбу с горскими детьми, узнавал все заботы и чаяния взрослых, много времени проводил в горных ата-ана, слушая старших и постигая те науки, что передаются из поколения в поколение горцами. О том, как учился владеть обережью, самострелом и охотничьим ножом, как слушал легенды и сказки, как играл и проказничал вместе с ровесниками.       — Однажды он оказался один на один с раздразненной запахом крови рысью. И было это так, — голос подростка чуть изменился, словно его устами заговорил сам Аэно, да и пересказывал Яр записи в дневнике, как было написано — от первого лица. Но все равно впечатление оставалось такое, что открой глаза — и увидишь перед собой юношу в серой замшевой уне с родовыми знаками анн-Теалья анн-Эфар и золотистыми глазами самого опасного горного хищника.       — «Мудрая Ульяло выхаживала меня, порванного страшенными когтями, чудесным снадобьем на маслянистом соке «солнечной крови» и «снежного поцелуя». Состав этот секретным не считается, но я более чем уверен, что правильно приготовить мазь может только знахарка-целительница из горцев, да, как теперь мыслится мне, с капелькой дара Стихии в крови. А будет то Вода или же Земля — не суть важно».       — До Эфара доедем, с твоей родней разберемся — тебе бы действительно лекаря поискать, — сказал Кречет, не открывая глаз. — В ученики попроситься, ну твое же.       — Думаешь? А меня возьмут? Я же еще Стихию не принял, а вдруг...       — Глупости баешь, дитя. Скажи, разве не слышишь ты Воду? — хмыкнул Янтор.       — Или тот дождь я предсказывал? — поддержал его Кречет. — Яр, да я уверен: колокола на этой самой галерее, в замке, звонили бы только так, явись ты туда!       — Ну... посмотрим, может, и зазвонят, — смутился подросток, по голосу было слышно. — А воду я в самом деле слышу. Мы мимо ручья проезжали, когда сюда ехали. Правда, я не знаю, может, это просто мое воображение...       — Мог бы встать — затрещину бы отвесил. Воображение, как же... Тогда то, что в очаге последнее полешко прогорает — тоже мое воображение!       — Ой, и точно! Я сейчас подкину. Ночи уже не совсем теплые, край лета же.       Кречет усмехнулся: чем дальше, тем больше в речи Яра проскальзывало каких-то непривычных слов и выражений. А то и вовсе незнакомых для равнинника, даже интуитивно — он родился в Фарате, слишком далеко от гор.       Когда Яр вернулся на свой сундук, Янтор переспросил:       — Так что ты слышал, дитя? О чем ручеек говорил?       Вздохнув, Аэньяр пересказал то, что ему прислышалось из говора воды, скачущей по камням.       — А потом он... Ну, знаете, если б ручеек был мальчишкой и бахвалился перед соседскими детьми, как в чужом саду яблоки скрал, а тут его сосед за ухо прихватил — вот так же пискнул и забормотал что-то, словно оправдывался или прощения просил. Только я уже не разобрал ничего.       — Может быть ему стало совестно, что на нас камнепад сошел? — ядовито хмыкнул Кречет. — Хотя, что это я... Стихии.       Ну да, Стихии, людскому и даже нэх неподвластны. Кто их разберет, что у них за стремления, если они есть вообще. И уж точно обвал, чуть не сметший двух нэх и одну лошадь, их ни капли не волнует. Стихии — они куда более глобальны.       — Да какая там Стихия, так, глупость одна. Камень ему мешал, он об него лбом бился-бился, да и сдвинул. А ума ж нету, чтоб подумать, куда тот камень упадет, — пробурчал Янтор.       Яр, несмотря на пережитый страх, хихикнул — до того забавно прозвучали его слова в пересказе горца. И впрямь будто не о Стихии говорил, а о непутевом внучке, хоть для внуков выглядел Янтор еще слишком молодо. Ну, или о соседском мальчишке в самом деле.       — А вы разве Вода? — уточнил со своего места Кречет.       Вопрос, кто их спаситель, по-прежнему оставался любопытен. Ну в самом деле: горец, да, вроде бы нэх — но какой-то... Нэх и не нэх разом. И силой от него тянет, и Стихии слышит, но что-то цепляет, не дает понять.       — Нет, не Вода, — усмехнулся Янтор. — Так понять-то нетрудно, если горы внимательно слушать и в оба глаза смотреть. Я тут рядом почему оказался-то? Потому как видел, что ручей от прошедшего дождя вздулся и грозит русло размыть. Как раз шел, чтоб маленько в сторону его отвести, да опоздал.       — Значит Земля.       Кречет невольно улыбнулся: все вставало на свои места и становилось понятным. Янтор не стал ни отказываться, ни утверждать, спрятал улыбку в усы и хлопнул по коленям:       — Давай-ка, крылатый, ногу твою посмотрим да новую мазь наложим.              На следующее утро Кречету стало получше, еще через день он наконец сумел выбраться на улицу перед домом, усесться на низенькую лавочку, нашедшуюся в ата, и заняться роллером. Мотор перебирать — дело не быстрое, особенно когда и Белого нет рядом, и инструментов маловато для полноценного ремонта. Был только отрез пропитанной от влаги ткани, который Яр расстелил на земле, и сам Яр, с любопытством взирающий на то, как ложились на ткань все новые и новые детали.       Кречет только и успевал отвечать на сыплющиеся градом вопросы, что к чему и для чего. Краем глаза косился на Янтора: горец тоже сидел, смотрел, но в отличие от Аэньяра не спрашивал, просто разглядывал наверняка незнакомую машину. Еще и покачивал головой время от времени словно бы в удивлении. Впрочем, вряд ли высоко в горах роллеры вообще кто видел.       — Янтор, а ты спускался в долины?       Мужчина расхохотался в голос, досмеялся до выступивших слез:       — Я что же, совсем дремучим кажусь?       Постаравшись спрятать улыбку, Кречет развел перемазанными в масле руками, одновременно отвечая на вопрос и извиняясь за наивность Яра.       — Для нас тут все, как... Как из сказок Аэньи. Порой такое ощущение, будто в прошлое провалились, а о том, что не во времена Исцеления Стихий живем, только мой роллер и напоминает.       — Славное тогда было время. Славное и страшное, — кивнул горец. — Горы помнят, как народился призванный Стихией огонек — как у рыси котенок. Помнят, как рос, теплом чужих душ обласканный и в ответ свое тепло отдавал щедро, без утайки. Помнят и то, как ради учителя своего на угли кинулся, когда Шалеано все заемные и свои силы отдал, едва пеплом не осыпался. А уж как рысенок молочные зубки на острые клыки да царапки-иголочки на боевые когти сменил — то и вовсе не только Эфар вовек не забудет.       Яр слушал, широко распахнув глаза, и Кречет тоже отложил все, замер: виданное ли дело, дневники дневниками, но чтобы кто-то из горских такое рассказывал...       — Память Эфара много что хранит. У Аэньи ведь еще были братья да сестры. А кто помнит Ниилелу Звонкий Ручей? А ведь это она из Стихии любимого своего вызвала, вытянула обратно в час Исцеления. Пусть Аватаром был ее муж, да ушел бы он в Землю, если б не она и ее любовь. И сила ее, кровь от крови Эфара, взятая в Оке Удэши сила — не заемная, а дареная.       — Разве можно так с силой? — невольно удивился Кречет. — Ученые нэх говорят, сколько магу отмерено, столько он и может удержать, а весь рост — за раз большим количеством оперировать, не выгорая.       — Пф, много ли они ныне понимают, скажи мне, крылатый? Вот гляди, тебе, как огненному, яснее будет: когда до костровища идешь, чью силу в себе несешь? Свою да заемную. А когда на углях пляшешь, неужто Стихия не одаривает? Забыли равнинники, запамятовали — Стихии всегда своих нехо одаривали за помощь. Ну а с Нией иначе вышло. Ее силой одарили, чтоб путь указать. После купания в заповедном озере она его выбрала, в южные пустыни отправилась.       — Я еще не плясал, — тихо отозвался Кречет и отвернулся, принявшись отвинчивать очередное крепление, чтобы добраться до соскочившей детали.       — Нет? — удивленно вскинул голову Яр. И осекся, вспомнил, каким нелегким трудом давался Кречету контроль над силой, как он боялся сжечь что-то лишнее. Видимо, те, кто учил молодого нэх, сочли, что в пляску его пускать никак нельзя.       — Но, Кречет, это же неправильно! Аэно писал, что, Кэльх ему говорил: плясать учатся все огненные. Да, бывает, что нескоро, но все.       — Ну вот тот нэх, кто меня учил, решил, что и без этого обойдусь. — Полыхнуло, рвануло давней обидой. — Угли? Зачем тебе угли, нэх и без этого прекрасно обходятся, по сторонам погляди, ага, ныне совсем другое время на дворе. — Чужие слова зло жгли губы. — Роллер гонять, больше дураку и не надо, вместо движка служить.       Янтор смотрел на ошарашенного Аэньяра, на зло закусившего губу Кречета, хмурил брови, и глаза под ними серели, словно ненастное небо. Пока он не протянул руку, приглаживая встопорщившиеся, словно перья у сердито нахохлившейся птицы, прядки жестких волос молодого нэх.       — Уймись, Кречет. Пляска тебе по крылу, то даже мне видать. А кто не видел — тот слеп и глуп.       Тот вдохнул, выдохнул, медленно остывая.       — Извините. Просто... Не только же меня так! Крылья рвут по живому! Я смог, вырвался — а сколько в одном Фарате таких, на угли не выходивших? А других Стихий?!       Прозвучавший крик души остался без ответа. Все трое понимали, что то, что творится в мире — плохо. Загнивает мир, затлевает, благополучие последних двухсот мирных лет, когда даже искаженные стали редкостью, обесценивало нэх, а развитие техники и науки ускорило этот процесс стократно.       В тот день и не говорили больше. Кречет чинил роллер, Яр ушел обхаживать Ласку, Янтор и вовсе куда-то делся по своим, горским делам. Успокоились и нормально начали общаться только к следующему обеду: спалось в ту ночь отвратительно всем.       Пока готовили обед, Яр, потихоньку оживая, снова принялся задавать вопросы Янтору. Тот, что удивительно, не скупился на ответы. Дошло и до горских сказок, особенно Яра интересовали легенды об Оке Удэши. Все прочие тоже, конечно: очень ему хотелось сравнить те, что он читал в своем детстве — будто сейчас уже ребенком не был, хотя тут как посмотреть, — с теми, что, как любил повторять Янтор, «помнят горы».       — Про Око? — переспросил горец. — Добро, расскажу, только знайте: людская память короткая, и былина обернулась сказкой. Как оно на самом деле было, никто уж из ныне живущих не помнит, да и при Аэнье уже не помнили толком. Расскажу вам, как, сам думаю, было.       Яр весь обратился в слух, и Кречету пришлось легонько толкнуть его, чтоб не забывал о деле: Янтор поручил подростку нашинковать на похлебку кое-какие травы и корешки, чем Яр и занимался усердно до того момента.       — Когда тут равнина была, и людей Стихии еще только-только сотворили, — зазвучала напевная речь, и внимательно слушающему Кречету в ней упорно чудился не перестук осыпающихся камней, а посвист ветра среди горных отрогов и скальных клыков. — И в самом деле старшие дети Стихий прилетали сюда плясать, петь и веселиться. Людей Стихии создавали по образу и подобию удэши, тому, что принимали они, чтобы ходить по земле и радоваться всем проявлениям жизни на ней. Оттого не чужды им были радости телесные — пища, купание, танец... И любовь. В пару выбирали себе удэши всегда равного по силе, и лишь тогда один из них принимал облик мужа, а другой — жены, и могли они породить дитя. Но разве можно приказать истинному чувству и ограничить его? Словно ветер оно, словно вода — проникает в самое каменное сердце и приносит дыхание жизни в самый укромные уголки. Сильный, старый удэши Воздуха полюбил совсем еще молоденького и слабого удэши Воды. Быть их союзу бесплодным предстояло долгие даже не годы — века и тысячи лет, покуда Родничок не набрался бы сил, не стал вровень со своим возлюбленным. Но случилось так, что на земли, где родился Родничок, пришла засуха, да такая страшная, что двое могучих удэши Земли, чтобы остановить ее, воздвигли Граничные горы. Покуда трудились они, остальные беззаботно веселились в нетронутых засухой землях, но не все — удэши Воды в праздном веселье не участвовали — они усердно работали над тем, чтобы остановить засуху. А вот Родничка, как самого слабого и юного, отправили гонцом к остальным, сказать, что не будет их на празднике.       — Я помню! — просиял Кречет, как раз читавший это место в дневнике недавно. — Мать Гор и Эфар, когда Родничка прижали, услышали и пошли его защищать, но опоздали. И он остался спать в Оке.       Яр закивал тоже:       — И я помню картину, она в гостевой комнате висела, кисти самого Кэльха. Так красиво! Под водой, как под одеялом, Родничок лежит, а в горах над Оком две фигуры читаются.       — Вот торопыги. Мне не рассказывать? — вскинул брови Янтор.       Его в два голоса заверили, что молчат-молчат, и слова не скажут, пока он не договорит.       — Эфар, — усмехнулся горец, но как-то нехорошо, холодно усмехнулся. — Это ныне благодатный край носит это имя. Тогда же Эфаром звали самого могучего удэши Земли, супруга Матери Гор, Акмал. Спустился он с новых гор первым, очень уж на праздник хотел попасть. Тогда же и Родничок туда приплелся, чуть живой, припал к груди своего возлюбленного Отца Ветров, отдыхая да жалуясь на суховеи. Тут ступил в костровой круг Эфар, громыхнул, как камнепад: напоить потребовал, мол, он столько сил в горную стену вложил, что в глотке пересохло. Добрый Родничок поднатужился, да только что бы он сумел? Эфара это разгневало — подумал он, что смеется над ним мальчишка, а гнев Земли — он чем-то на верховой пал похож, лавой течет, и не заметишь, как охватит все вокруг. Вот и удэши ему поддались, стали требовать, чтоб Родничок не выкобенивался, а немедля им воду сотворил, дескать, все пить хотят. Вступился за Родничка лишь Отец Ветров, да куда одному, пусть и могучему, удэши против сотен устоять да за всем кругом уследить? Схлопотал Отец Ветров в свалке изрядно, хоть и не так, чтоб до смерти. Тут и Акмал с гор спустилась на крики, драку развела — была она сильнее мужа, оттого женщиной и обернулась. Раненому Родничку своей волей убежище сотворила, чтоб отлежался в тишине. Воздушник же Эфара на поединок вызвал, и бились они, пока не убил Янтор своего соперника. Горы, сотворенные Эфаром, Отец Ветров принял под свою руку, остался навеки охранять спящего в них Родничка.       — Значит, это в честь него пятиглавая вершина названа? — после долгой паузы, когда осмысливали услышанное, спросил Яр. Хоть в голове вертелось вовсе другое, но пока что ни за что бы не сумел из себя выдавить такие вопросы.       — Это люди уж назвали, когда тут поселились. По старой памяти Янтор свои земли так и звал — горы Эфара, люди запомнили, подхватили. Имя Матери Гор забыли уже. И Отца Ветров бы забыли, коли б тот с храбрым юношей Экором не побратался и силой повелевать ветрами его не одарил.       — Оказывается, в Эфаре еще много того, чего и Аэнья не знал, — подытожил, потряся головой, вечер и рассказ Кречет.