Делай, что должно. Легенды не умирают

      Несмотря на то, что легли Яр и Кречет достаточно поздно, обоим не спалось. Зачитались дневниками, едва не пропустив обед и ужин, да и после, пока хранитель библиотеки, этин Кемайо, не пришел и не выгнал, сидели при свечах, с трудом разбирая уже текст, но не в силах оторваться. Но и эта усталость не спасла. Яр в очередной раз завозился, переворачивая подушку, вздохнул и позвал:       — Крече-е-ет?       — Ну чего тебе не спится? — заворчал тот, впрочем, тоже ничуть не сонно.       — Не знаю, столько всего свалилось... От мыслей голова пухнет.       — А ты их вытряси, — предложил Кречет.       Поерзал, садясь, закутался в одеяло, прислонившись к изголовью. В темноте, разбавленной светом из окна, только глаза поблескивали.       — Давай, вываливай, не стесняйся. Все равно не усну иначе.       — Да я даже не знаю, с чего начать... — Яр тоже сел, вздохнул и придвинулся к старшему другу, неосознанно ища если и не защиты, то хоть какой-то опоры в неопределенности бытия, сейчас казавшейся ему такой же темнотой с зыбким ночным светом звезд.       — Я не знал, что мама не из этой ветви рода. Почему-то всегда казалось, что она из близких родичей нехо Эфара, я потому и не понимал, чего она так на своих родителей ярится и все эфарское отрицает напрочь.       — Знаешь, если уж она даже такую мелочь тебе рассказать не пожелала... — Кречет возмущенно фыркнул. — Не знаю, не нравится мне твоя затея искать тех родичей. Но с тобой теперь съезжу по-любому.       — Мне и самому они не понравились. Ну, на рисунках в книге Рода. Такие... надменные, холодные. Она на отца и брата похожа очень. Но я должен съездить, должен, Кречет! Картинки еще ничего не значат! Вдруг они изменились? Прошло пятнадцать лет с ее побега, может, они примут меня хорошо?       — Ша, хватит об этом, — выпутав руку, Кречет притянул Яра поближе. — Доедем — узнаем, не переживай раньше времени. Еще какие мысли мешаются?       — Ну, я все думал — чего ты так на Янтора взъелся? Даже если он и удэши, он нам столько помогал, ногу тебе вылечил — без его мази ты бы и по сейчас хромал еще.       — Уф... Мелкий ты, все-таки. Читал-читал, а про то, почему удэши безумные, не вычитал.       — А ты расскажи. Я еще не все книги в мире прочел, — фыркнул Яр.       — Ну слушай тогда. Это нам, мелким, воспитательница зачитывала. Ста-а-арая книжка, какое-то редкое издание сказок Аэньи. Видно, потому туда эта и вошла, в новых детских я её потом не встречал, — в голосе Кречета слышалось недовольство.       Ну да, на его взгляд, такое надо было знать.       — В общем, дело было давно. Тогда и люди еще людьми толком не были, только-только на свет появились. Жить учились, еду собирать, рыбу ловить, зерна сеять. Удэши тоже были молодые и глупые. И далеко не такие хитрые, как люди — наверное, за этим людей и придумали. И те не подвели: однажды кто-то забыл на солнце выжатый из ягод сок, а тот и забродил. Кто другой вылил бы, а человек хлебнул — и оценил. Так люди придумали вино, по простоте душевной поделились находкой с удэши. Праздник, все дела — надо удивить дорогих гостей. Доудивлялись! Те хлебнули — головы им и снесло, почище, чем булавой Кайсы Мудрой. Пошли буянить, пьянь стихийная... Сам додумаешься, до чего добуянились, и сколько людей после уцелело?       Яр сидел долго, обдумывая, потом тихо хмыкнул:       — А теперь рассуди, Кречет, чья вина была в том буйстве: удэши, прежде хмеля не пробовавших, или людей, что, не подумав, старшим детям Стихий такое поднесли? Знали ведь наверняка тогда уже, что удэши и без того буйствовать горазды, что не люди они, и понятия совести, сострадания для них иные.       — Совести и сострадания у них нет! — припечатал тот. — Думаешь, они одумались и пошли извиняться? Как бы ни так! Закончилось все тем, что Стихии долго не могли сами с собой разобраться, людей полегло — не счесть. Удэши же вытребовали рецепт вина — и пошли дальше буянить. Пока не добуянились до того, что мир воспротивился, не успокоились. Что им там какие-то люди...       — Ты не прав, — покачал головой Яр. — Есть у них и совесть, и сострадание. Иначе Янтор прошел бы мимо жалких людишек, чуть не погибших под обвалом. Или... — он помолчал и проговорил вслух догадку-мысль, не дававшую душе покоя: — Или не завернул бы двух идиотов на роллере с перевала Экора.       — Или у него какие-то свои планы, в которых этим жалким людишкам отведено особенное место. Что меня напрягает еще больше! — огрызнулся Кречет. — Да я больше Аватарам доверяю, чем этому удэши — те хоть понятно, чего хотят и зачем появляются!       — А ты спроси завтра у него. Удэши не лгут, ложь — это прерогатива людей, дети Стихий могут лишь умалчивать.       — Вот сам и спроси. Не хочу я с ним разговаривать, вообще его рядом видеть не хочу. Спи давай!       Яр сполз на подушку, поворочался.       — А я хочу. И увидеть, и спросить. Если он все-таки удэши, а не нэх, знаешь, сколько всего он может рассказать? Он же своими глазами видел Аэнью и Хранителя, и Хозяина Неба, и остальных... И до того... Нииду Бурный Поток тоже, наверное, видел...       — Спи! — припечатал его второй подушкой Кречет.       А то перечислять так можно было долго.       И не то, чтобы ему самому было не интересно — зудело любопытство, еще как. «Перо в заднице свербит», как смеялся Белый. Но страх все равно подспудно тлел, страх перед силой, что превосходит и человеческие, и самых могучих нэх, притом не обладая в привычном понимании человечностью.       Прислушавшись к успокоившемуся дыханию Яра, Кречет забрал подушку и самому себе на голову плюхнул. Нет, надо было спать. Спать, сказал!       И все равно проворочался, то и дело вскидываясь на малейший шум, далеко разносящийся в чистом горном воздухе и по гулким коридорам замка, до того, как за окном засерел туманный рассвет. В итоге вниз оба тащились, зевая, как заведенные, во весь рот. По такой рани нехо с семьей еще спали, но на кухне уже пылал очаг, и сновали несколько шустрых поварят, готовя все к завтраку.       — Посторонись! — гаркнуло сзади, оба аж в стену влипли от неожиданности, пропуская кряжистого мужика с мешком, запорошенным мукой, на плечах. Если б не чистый передник да кривовато повязанная на голову косынка, прикрывающая коротко стриженые седоватые волосы, в жизни бы не признали в нем повара.       — Айэ амэле, нехеи. Сейчас соберу вам поесть. Припасы дорожные уже собрал, — отдуваясь, повар поставил свою ношу у стола, прикрикнул на поварят — Аэньяр не разобрал слов горского наречия, но пацанята засновали шустрее, принося миски с разогретой кашей и холодным мясом с зеленью, хлеб и горшочек с острым соусом, густым, как топленое масло.       Поблагодарили его, все так же зевая. Сонливость немного прошла только после еды — поди тут не проснись, когда во рту огнем горит, только успевай запивать. Уж на что Яр иногда пробовал пустынную кухню, все равно две кружки кваса выдул, прежде чем заговорить сумел. Кречет и вовсе помалкивал и кивал, когда тот повара благодарил: боялся рот открыть и огнем пыхнуть. Квас там, не квас — а все равно опасался, что пожар в горле до конца не залил.       Повар, посмеиваясь, вынес им два увесистых мешка и по две внушительные фляжки на брата.       — В одной травяной отвар, в другой — вода с бальзамом, зелеными шнурками отмечена, не перепутайте. Много пить нельзя, а по паре глотков, коль намерзнетесь или устанете сильно — как раз.       — Мы читали, — закивал Яр, принимая фляги.       Мешки без разговоров забрал себе Кречет, только шикнув на младшего:       — Тебе еще Ласку обхаживать!       На полпути навстречу попалась этна Кетта, всучила обоим по меховой куртке:       — В горах, хоть и лето, а не жарко. Простыть не вздумайте!       Её на два голоса заверили, что постараются доехать без приключений, тем более, таких.       Эта странная, вроде немного грубоватая, но в то же время теплая забота местных грела, пробирая до глубины души. Ведь они здешним никто, только Яр дальний родич, и вообще, приехали — как на голову свалились, знать их не знают. И вот так. От сердца, действительно беспокоясь о двух балбесах.       А на конюшне ждали собранные седельные вьюки — с особыми горскими одеялами, не чета даже тому, что было у Яра с собой: легкими, но плотными и очень теплыми, с треножником, о котором Яр думал в свою первую ночь в пути, с запасом сухого горючего. Ну и всем прочим, что могло потребоваться в горах. В том числе и две свернутые обережи, особые топорики с крюками. Конюх принес удлиненное седло, в котором можно было вполне комфортно устроиться вдвоем, но под руку не полез, видя, что младший нехин вполне управится и без него.       Кречет тоже не лез, только нервно бродил вокруг, поглядывая то на светлеющее небо, то на замковый двор, где как раз менялся сонный караул. То ли дань памяти, то ли действительно стража — кто этих горцев разберет. Он бы не удивился, если б тут воинскому делу учили до сих пор всех и каждого с пеленок. Горцы были народом мирным, только история говорила, что во времена Раскола именно они остановили продвижение Темных. Они — и понимание того, что идти дальше — залить горы кровью этого народа и своих людей, потому что за каждый камень будут драться до последнего вздоха, а уничтожить горцев значило безнадежно сдвинуть баланс Стихий.       — Кречет, садишься за мной, держишься за меня, ноги в стремена и вперед, понял? Не назад, а все время тяни носок вперед, — Яр взялся за поводья Ласки, удерживая ее на месте. — Сядешь сам? Ногу в стремя... Да не эту. Теперь отталкивайся.       Кречет думал: хорошо, что конюх ушел и позорища этого не видит. А в седле было страшно: кобыла под ним была живая, она дышала и переступала ногами, казалось, седло сейчас поползет по крутому боку и вывалит его, как куль с овсом. Как-то, когда ехал с вывихнутой ногой, не заметил этого вовсе — так болело. Момент, когда Яр оказался впереди него, Кречет пропустил. Вот уж кто прирожденный наездник! Отсутствие стремян Яра ничуть не обеспокоило, он перехватил поводья и похлопал кобылу по шее:       — Давай, старушка, трогай шагом.       И Ласка пошла, заставив молодого огневика крепко схватиться за пояс своего юного друга. Хотелось зажмуриться: слишком высоко и странно. Роллер едет плавно, а не какими-то рывками! Роллер, по сравнению с лошадью, низкий! А тут руку подними — и, кажется, можно дотянуться до камней, венчающих арку ворот.       — Ноги тяни! — рявкнул Яр, и Кречет постарался выпрямить ноги, которые так и норовили подогнуться под лошадиное брюхо, обхватывая его и даря обманчивое ощущение способности удержать.       — Держись крепче, — Яр захихикал, — только меня не придуши.       Тихонько присвистнул, и Ласка пошла бойчее, выбивая подковами звонкую дробь из мощеной камнем дороги.       — П-постараюсь! — аж заикнулся Кречет, с ужасом глядя, как покачивается окружающий мир.       Нет, после этой поездки, если он выживет — никаких лошадей, только роллер. Как вообще на этих страшных животных ездить можно?! Предки — сумасшедшие! И это была ведь даже не рысь — так, трусца. Яр снова высвистнул что-то, Ласка всхрапнула и пошла уже рысью, и Кречету на миг показалось, что вот сейчас-то он и улетит ласточкой куда-то под копыта...       — Кречет, носки! Ноги вперед!       Но странное дело — не улетал, да и ход у кобылы словно бы выровнялся. Будто у роллера, съехавшего с грунтовой дороги на сглаженное полотно основной трассы.       — Ты псих, — постановил Кречет, когда наконец решился открыть глаза. — И отец твой... И все, кто так ездят!       Яр заливисто хохотал и посвистывал, не разрешая Ласке переходить на шаг. До города было недалеко, но туман не давал рассмотреть, ждет ли их проводник у ворот. Впрочем, вскоре стало ясно, что Янтор решил выехать им навстречу: Яр различил приближающийся силуэт и глухой стук копыт. Странный звук: словно бы лошадь неподкованная...       — Янтор? — позвал он в белое марево.       И — будто кто сдернул завесу, свежий порыв резко отнес белесое полотнище в сторону. Яр ахнул, в последний момент сдержавшись и не натянув поводья, во все глаза рассматривая приплясывающего под Янтором коня. Тот был чистых горских кровей: коренастый, невысокий, но явно выносливый, серый в темную гречку, но с белыми чулками, гривой и хвостом. И гриву, и хвост ему отродясь никто не подрезал, и на невесть откуда взявшемся ветру они полоскались, будто пенные бурунчики на бурной воде. Уздечку и седло украшали серебряные бляшки и сердоликовый бисер, словно ягоды «солнечной крови».       — Айэ амэле, Эона, Кречет. Едем! — махнул им Янтор, и его конь, словно танцуя и красуясь, развернулся.       Ласка охотно пошла следом: её конь тоже явно впечатлил. Один Кречет еще сильнее сжал руки на талии Яра, аж до боли.       — Тише, — Яр закинул повод на луку седла и опустил ладони на его руки, стараясь передать чуточку спокойствия. — Держи ноги вперед.       — Да держу я, — прошипел ему на ухо Кречет. — От этого... Теперь от него водой несет!       Яр прислушался к себе и с удивлением ощутил что-то такое... словно вот рядышком, в пяти шагах от него, несся вольный поток с гор, кристально чистый и ледяной: зачерпни — обожжет, словно кипятком, хлебни — заноют зубы. Но звонкие ключи остались позади, да и ближайшая река тоже. Мелькнуло в памяти вот только недавно выхваченное, вычитанное:       «Белогривый с утеса стремится поток,       Словно конь без узды, так свободен и дик.       Я напился воды — без вина будто пьян,       Эту силу мне дарит твой горный родник».       Аэньяр цитировал кого-то из своих предков, как раз по линии анн-Теалья. От этого настроение изрядно испортилось: ну ведь был род, могучий, великий! А теперь... Кто его встретит там, в Ривеньяре? Уже и нервно дышащий над ухом Кречет воспринимался вполне естественно, в один настрой с собственным беспокойством. Сглотнув, Яр взялся за поводья: прямая дорога от Иннуата заканчивалась, впереди ждали горные тропы.       Серый конек замедлил ход, заплясал нетерпеливо, сдерживаемый твердой рукой.       — Сейчас нам на север, поведу вас короткой дорогой, — сказал Янтор, внимательно оглядев хмурые лица. — К полудню третьего дня чтобы быть в Ривеньяре.       Яр только кивнул. Короткая так короткая.       Вставало над горами солнце, туман оседал каплями росы, сверкая под утренними лучами, словно россыпи ограненных алмазов, сияла умытая зелень — пополам с золотом уже, ведь горное лето, короткое, словно заячий хвостик, заканчивалось. Карабкались по каменным россыпям крохотные деревца, больше похожие на кусты, пламенели кое-где в расщелинах островки поздних гвоздик, мелькали колючие сизо-голубые веточки искрянки, усыпанные пока еще зеленоватыми гроздьями ягод. Придут первые заморозки — и они поспеют, засверкают полупрозрачными твердыми шариками, будто выточенными из молочно-белого кварца с искорками слюды.       Ласка уверенно несла седоков через все это великолепие, находя тропу так легко, будто она сама ложилась ей под копыта. Будь Яр один — расслабился бы, наслаждаясь поездкой. Но приходилось то и дело шипеть на Кречета, который через пару часов начал уже откровенно сползать куда-то не туда.       — Кречет, ты засыпаешь, что ли?       Янтор обернулся в седле, покачал головой: огневик выглядел откровенно измотанным что непривычным средством передвижения, что, по всей видимости, бессонной ночью. Вон какие тени под глазами.       — Здесь свернем, не отставайте. Через полчаса будет хорошее место для привала.       Серый конек ступил на узкую, незаметную не наметанному глазу тропинку, пошел медленнее, то и дело призывным ржанием подбадривая чалую кобылку. Та-то как раз шла охотно — это Яр внезапно понял, что тоже начинает клевать носом. Вроде поспал, но снилась всю ночь полная ерунда, которую не отогнала и шлепнувшаяся на голову подушка. И за Кречета он переживал, понимая, каково тому. Это он в седле с малых лет! А тут, с непривычки и по горам!       Так что, когда доехали до долинки — не долинки, а укромного распадочка, закрытого от буйных горных ветров почти отвесными стенами с двух сторон, Янтор спешился и скомандовал располагаться на отдых. С третьей стороны распадок ограничивал звонкий ручей, прыгавший с каменного уступа, разбиваясь радугой в небольшой котловине, откуда бежал уже потише, но все равно пенным говорливым потоком, давая изрядно влаги высокому разнотравью, сплошь покрывающему весь распадок по пояс взрослому и по брюхо коню. Яр все прислушивался: казалось, что поток смеется и лепечет совершенно детским голоском, радуясь их приходу, словно заждавшаяся дорогих гостей девчушка.       Лошади отправились пастись, а Яр присел рядом с Кречетом. Тот как с седла сполз — так на землю и плюхнулся, лег, где упал. Потом как-то сел и принялся неумело растирать ноги, опять накрепко сжав зубы, с таким видом, что становилось ясно: лучше ему не сочувствовать. И не обещать, что когда-нибудь он станет отличным всадником. Полыхнет же.       — Аэньяр, займись лошадьми, — к ним подошел Янтор, качнул головой и велел: — Вставай, крылатый, нельзя на голой земле сидеть. И вообще сидеть нельзя. Воды принеси.       Кречет зло зашипел в ответ, заставив Яра недоуменно заморгать: раньше за другом такого не водилось. Но встал. И даже пошел, кое-как, подволакивая ноги и морщась на каждом шагу.       Янтор только хлопнул подростка по плечу:       — Расходится — дашь ему воды с бальзамом. Пару глотков. Ступай, расседлай Ласку и Танийо.       Сам же горец занялся обустройством лагеря. Длинным, чуть изогнутым ножом срезал траву, устраивая три лежанки, принес от ручья несколько обкатанных голышей, огораживая кострище, поцокал языком, когда Яр вытащил из их поклажи треногу:       — Прибережем пока. Я дрова с собой вез.       Яр протестовать не стал: в самом деле, не везти же их дальше? Лишний груз. Он только заворожено смотрел, с какой сноровкой обустраивается Янтор, да как быстро и аккуратно раскладывает костер. Рядом плюхнул котелок Кречет, выдохнул длинно, беря себя в руки, поинтересовался:       — Еще что-то?       — Снимай-ка сапоги и штаны. Погляжу, насколько сбил себе все, — устраивая котелок над огнем, усмехнулся горец. — Сегодня я вас уже всяко не потащу дальше, за полдня и ночь подживет все, только намазать надо. И пока день, не сиди долго, походи чуть, поприседай. Завтра поднывать будет, но не сильно.       — Вернусь — починю роллер и больше с него не слезу, — буркнул Кречет, садясь на лежанку и принимаясь расшнуровывать сапоги — высокие, но мягкой кожи, горские. С непривычки путался, но упорно продолжал воевать со шнуровкой, не глядя на веселящегося Янтора.       — Завтра коней переседлаю. Поедете на Танийо с Яром вдвоем.       — Почему? — тут же любопытно влез Яр, услышавший его слова.       — Потому как ход у него мягче.       — А почему он не подкован?       — Заметил? — Янтор хмыкнул. — Да что я спрашиваю, чтоб конник — и не учуял...       — Да тут даже не конник заметит, — буркнул Кречет, — что с ним все не так!       Янтор рассмеялся.       — Что ж не так с пенногривым моим?       — От него Водой тянет, как не от каждого нэх! — обвиняюще выдал Кречет и уставился, ожидая ответа.       — Потому что он — «пенный поток». Водный конь... — заворожено прошептал Яр, глядя, как белогривый жеребчик, освобожденный им от сбруи, с коротким радостным ржанием спешит к воде, к котловине, в которую рушился ручей, вымыв изрядную яму, полную ледяной воды. Ласка вот в нее даже не сунулась, пила у берега, едва омочив бабки водой.       — Чего? — вытаращился и Кречет.       — Нийо — на горском наречии «вода», «тан» — «брызги» или «пена», так ведь? — Яр повернулся, поймал кивок Янтора и сбивчиво заговорил, припоминая: — Сказка про унесенный башмачок же, Кречет!       — Это та, где девочка обронила башмачок в реку, а пытаясь достать, и сама за ним упала? — раскрыл рот тот, позабыв про ноющие ноги и наполовину снятый сапог.       Сказку Кречет прекрасно помнил: девочку тут унесло течением и даже ударило о камни. Горские сказки вообще не отличались излишней добротой, если речь шла о таких жизненных ситуациях. Но девочка не погибла, потому что в какой-то момент из потока её вынес... конь. Самый настоящий, живой, она в его гриву вцепилась и так до берега и добралась. А через три года, уже девицей, шла мимо того же потока, поскользнулась на мокрых камнях и снова упала бы в воду, не придержи ее за руку невесть откуда взявшийся красавец-юноша. Подхватил он ее на руки, посадил в седло белогривого коня и отвез матери и отцу.       — И звали ту растеряшку, что башмачок потеряла — Нииро, — усмехнулся Янтор. — А жениха ее — Теалья.       — Те самые? Чей замок раньше на водопаде стоял? — тут же навострил уши Кречет.       — Сапоги, — сурово напомнил ему Яр, и Кречет принялся стягивать обувь, впрочем, не забывая прислушиваться, что говорит Янтор. Страх страхом, но любопытство пересилило.       — Те самые, — пригладил усы Янтор. — Твои, малыш, предки, первые нэх Воды в Эфаре. Имя Теалья стало родовым, а женщин рода с тех пор «водными» именами называют. Норов у них — что у горного потока, да тебе ли не знать.       — Я только маму знаю, — признался Яр. — И про Ниилелу читал.       — А про ту, что два рода воедино сплела? Нииду Бурный Поток? Недаром так прозвали ее.       — Нет... Расскажете? И про замок — почему его смыло? Стихии на что-то разозлились?       — Так, иди-ка ты сперва крупу и копченое мясо достань, а я покуда с крылатым разберусь, сильно ли ноги сбил. А как поедим — так и время для сказок будет, — поднялся с места Янтор, принялся доставать из своих седельных сум скатки полотна да плотно замотанные кожей горшочки. — А ты, Кречет, ложись и не руш.       — Не что?       — Не шевелись.       Шевельнуться и не получилось бы: руки у горца были тяжеленные, как легла одна на спину, так Кречет только и курлыкнул, подавившись выдохом. Почему-то это показалось знакомым. Не из-за того, что колено уже лечили, тоже мазь втирали — там, кстати, больше Яр старался, легкими прохладными руками. Нет, что-то другое... Уже после заброшенного ата.       Что именно, Кречет так и не смог вспомнить. Мазь приятно холодила ноющие бедра, а суровый наказ еще размяться, заставил встать и побродить вокруг. Было не очень-то удобно светить бельем, да кто ж его спрашивал? Сапоги натянул — и ходи себе по бережку, все равно кроме них троих и лошадей никого тут не было. Правда, ему упорно казалось, что чует чей-то любопытный взгляд, но недобрых предчувствий не было, да и лошади вели себя спокойно, щипали себе траву да перефыркивались. Ласка знай косилась на красавчика-жеребца, то позволяя ему подойти, то бочком отходя. Кречет на них аж засмотрелся. И невольно задумался: а если вдруг... То какие же жеребята пойдут? И получатся ли вообще, если вот это вот пенногривое — оно непонятно что, как бы ни порождение Стихий?       — Да свихнешься, пока тут чего поймешь, — пробурчал себе под нос огневик, идя к лежакам. Осторожно уселся, стараясь не потревожить намотанные на бедра повязки с мазью. Принял миску с наваристой кашей — и отбросил все мысли о чудесах. Самое на сей момент главное чудо было у него под носом — одуряюще пахнущее горскими травами и копченым мясом, с изрядной ложкой тающего поверх каши соуса-горлодера.       Потом было чудо куда менее приятное: леденющая вода, от которой стыли руки и ныли суставы. Но ополоснуть миски было нужно, и Кречет вернувшись к костру, долго зябко растирал пальцы и грел их о кружку с настоем. И был искренне рад, когда Яр напомнил об обещанном рассказе — все возможность отвлечься.       — Кречет, штаны надевай. И оба — куртки.       Янтор сдвинул котелок с середины кострища, добавив в него воды, подкинул еще поленце и кивнул, мол, устраивайтесь поудобнее.       — Сказка эта не сказка вовсе, и горы помнят, как оно все было. Не всякая сказка такой страшной бывает, как быль иная. Было это во времена темные, когда по воле искаженных единый народ разделился, а вместе с ним и Стихии. Неправильно это было, сдвинулось равновесие в мире, исказилось привычное течение сил. Люди меж собой воевали, и стонала земля, принимая в себя кровь невинных, рыдал ветер, оплакивая без времени ушедших, бился огонь в очагах да на погребальных кострах, исходя искрами, не в силах ни обогреть, ни утешить. И лишь вода текла как раньше — равнодушная и стылая, унося и пепел, и кровь, и слезы. Не могли Стихии оставить все, как есть. Без Огня выстывала Земля, ожесточался Воздух. По воле Стихий полыхнули в Светлых землях малые искры — народились огненные хранители. Да только семя разобщенности уже глубоко проросло в людские души: нехо Воды и Воздуха забыли, как должно хранить равновесие, стали считать лишь свои Стихии чистыми, назвали себя Чистейшими и гордились непомерно тем, что не рождалось в их родах иных Стихий. А когда пришло шестнадцатое лето — отозвались в нескольких Чистейших родах на зов детей Земля и Огонь, — Янтор прервался, якобы чтоб глотнуть подостывшего отвара. На самом же деле давая слушателям осмыслить сказанное и догадаться о том, что будет дальше.       А догадаться было не сложно. Совсем не сложно. Уж на что Аэнье в свое время досталось — чуть родной отец не выжег, что первому Солнечному... А уж тогда! Оба поежились, вспомнив отрывок из дневника:       «Чудовищная жестокость, — писал Аэно, и перо нажимало на бумагу так, что едва не прорывало ее, следы этого остались и три сотни лет спустя. — Выбросить прежде любимого, оберегаемого ребенка из дому, вычеркивая из рода — что это, как не преступление?! Что сможет сделать балованный, выращенный в неге и любви ребенок, оставшись в целом мире один, без крова и навыков выживания вне своего рода? Куда подастся и что натворит, необученный владеть силой, которую считал прежде враждебной, и это вбито в его разум всеми шестнадцатью годами прежней жизни? Разве виновно дитя, которому отозвалась на Испытании иная, нежели всем хотелось, Стихия? Но еще большая, непомерная жестокость — самому убить своего ребенка, свою кровь и плоть. Ну, хорошо, ведь могли же связаться с Советом Чести, подобрать для нее супруга из земляных или огненных, как это сделал отец... Если бы только дали себе труд! Но рассказывать сказки о том, что дитя не пережило Испытания — а самим травить ее, запертую в подземелье?!»       Яр содрогнулся и почувствовал, как обняли его горячие руки Кречета.       — Дальше! — клекотнул тот, требовательно глядя в глаза Янтору.       — Дальше было так, — горец, неспешно набивавший травяной смесью трубку, прикурил от уголька, бестрепетно взятого голыми пальцами из костра, затянулся и продолжил: — Родилась у нехо анн-Теалья старшей дочь, следом за нею народился сын. Без меры баловал нехо обоих, ибо от любимой супруги были дети. В шестнадцать лет приняла Ниида Стихию Воды, и Ледяная, над водами которой стоял Эвайнии-танн, едва не переименовалась в Ревущую — так отзывалась ей Вода. А год спустя на Испытании отозвался Леньяну Огонь. И едва он вышел из зала Стихий, еще оглушенный слиянием, силой своей, пламенем окутанный, как приказал отец схватить его, связать и бросить из окна башни Стихий в поток. Нииды в то время в замке не было — торопилась она, как могла, но задержал ее буран в пути. К замку на взмыленном коне Ниида, ведомая тревогой, подскакала в тот момент, когда исполнили приговор нехо верные слуги. Не успела Ниида спасти брата, лишь изломанное тело вынесла ей вода. Помутился от горя ее рассудок, воззвала она к Стихии, к удэши, что с давних пор хранил род анн-Теалья. И вмиг вода Ледяной обернулась глыбами льда, рушась с вершины не так, как привычно было ей. Лед смел величественный замок со всеми, кто в нем был, словно построенный ребенком из камешков и веточек. Род анн-Теалья продолжил лишь третий сын нейхи Нииды, принявший Воду.       — Жуть, — как-то хором сказали оба, представив себе это: и смерть огневика в ледяной воде, страшную и мучительную, в облаках пара от рвущейся спасти Стихии, на клыках камней в котловине водопада, и эти самые глыбы льда, несущиеся вниз, врезающиеся в, казалось бы, прочные каменные стены — и перемалывающие их в труху.       — Вот так все и было. Удэши Ледяной реки с горя ушел в стихию, так что некому стало хранить род, — вздохнул Янтор. — Много таких случаев было. Пока на время не отступили Стихии. Дождались, пока закончится война меж людьми, поутихнет распря — и снова полыхнули жаркие искорки. Одной из них и стал Аэнья. Недаром шепнул его отцу ветер имя для сына. А теперь — спать. Завтра рано встанем. Тумана не будет, выедем на рассвете, — закончил Янтор и выбил трубку о камни.