Утоплю тебя в темноте

Эмма Свон делает глубокий вдох, ощущая боль в грудной клетке, в лёгких, в бедре и в каждой клеточке своего окоченевшего тела. Воздуха нет. Эмма бессильно открывает рот, жадно глотая кислород, но не ощущает его. Вокруг — абсолютная пустота и темнота. Ничего. Мёртвая тишина давит на уши. Эмма попыталась вспомнить всё, что когда-либо слышала о космосе. Вакуум. Нет, не может быть. Как бы он попала туда? Глупости. Невозможно. Не так она представляла себе свой полёт в небо. Тишина. Пустота. Она тонула в темноте. Эмма продолжала задыхаться, но в какой-то момент поняла, что не умирает. Живёт. Существует. Наверное, привыкла. Ей казалось, что её избили, уничтожили, растоптали. По ней проехался асфальтный станок. Её изрубили на мелкие кусочки, перемололи на мельнице, и всё же каждая частичка её изломанного тела нестерпимо болела. Она, крошечная, уменьшенная до размера соринки, заперта в железной шкатулке без крышки и замка. Выхода нет, ничего нет, кроме её нутра, заполненного абсолютной тьмой. С губ срывается стон — значит, она способна говорить. Глаза ничего не видят. Она не может видеть? Нет, просто не на что смотреть. Постепенно появлялись и другие чувства, кроме одиночества и тотальной нехватки кислорода. Эмма Свон испытывала холод и сырость. Появилось обоняние — откуда-то повеяло подпорченным пирогом. Помимо боли во всех конечностях, она ощутила и приятную мягкость знакомого матраса где-то совсем недалеко. Постепенно пространство вокруг стало вырисовывать в деталях: холодный пол с сухим запахом бетонной пыли, на котором лежал кусок застарелого турновера; остывший матрас, многолетний, дышащий болезненной старостью; ледяное железо трубы, касающееся ее лодыжки; знакомая цепь, окольцевавшая ее левую ногу, — да, она там, где и должна быть. Эмма ощущала, что постарела на сотни лет. Сколько же прошло времени на самом деле? Где она? Который день, который час? Её ищут? Она знала ответ лишь на последний вопрос. Нет. Но может же быть такое, что Эльза сама позвонила Августу, что её друзья знают, что она пропала, исчезла, растворилась и гниет в каком-то подвале, ведь может? Может же ей повезти хоть в чём-то? Женщина собралась с силами и попыталась встать хотя бы на четвереньки. По помещению разнесся грудной крик, животный, дикий, от боли и отчаянья. Грудь словно окольцевали стальные обручи, а бедро ныло так, будто ноги растягивали на ложе дыбы, разрывая суставы, выворачивая. Эмма Свон — боец. Она выжила в лесу в грозу в свой первый день рождения, она выжила в ужасных условиях приюта, она выживала всю жизнь и выживет сейчас. С надрывным криком женщине удалось привстать и доползти до матраса. Рухнув на него, она почти увидела облачко пыли, поднимающееся от свалявшейся ткани. Ей казалось, что на этом матрасе кто-то долго умирал от старости. Но она не последует за ним. Она сможет выбраться. Она сделает еще одну попытку, а потом ещё и ещё, пока у нее, наконец, это не получится. Женщины, что держат её, так же слабы, безответственны, изнурены и неподготовленны. Реджина теперь ранена. Да, стоит действовать сейчас. Рыжая ведьма, какой бы беспечной и несобранной простушкой она не казалась, ориентировалась в сложных ситуациях лучше. Если бы не она, всё бы получилось… Но что делать ей, когда она и сама едва может пошевелиться? Если ребра ноют так, что не дают дышать, а нога не слушается ее приказов? Нет, придётся повременить. Брюнетку можно победить силой, рыжую — хитростью. У первой на нее какой-то надуманный пунктик и она от своего не отступится, в то время как вторая пыталась читать ей, скорей всего, просто от скуки — Реджина, видимо, и впрямь занятой и человек и, очевидно, не самый приятный собеседник. Неужели ей придется вводить в заблуждение рыжую? Выслушивать глупые лекции о вещах, неинтересных никому и может быть даже… подружиться? Эмма засмеялась и тут же зашлась в продолжительном, раздирающем лёгкие и всё тело кашле. Тяжёлая, ноющая боль в груди не отпускала ее с того самого момента, как она поняла, что может что-то чувствовать. Боль усиливалась при вдохе и проходила при выдохе, заставляя Эмму вдыхать подолгу и маленькими глотками. Эмма сидела в темноте несколько часов, а может и дней, думая о том, как ей выбраться. Как вести себя, как освободиться от цепи. Она вспоминала лицо Августа, думая о том, как обнимет его и о том, как ударит за то, что не пошел с ней. Думала о своей квартире, в которой делала генеральную уборку перед похищением и о незаконченных делах. Думала о сочном стейке и какао с корицей, о том, какой была река, по которой она так и не сплавилась, и о том, как прошло свидание Августа. Нет. Она выберется и спросит сама. В какой-то момент Эмма решила, что наступила ночь. Она закрыла глаза, хотя темнота вокруг и не изменилась, и приготовилась ко сну, найдя более удобное положение тела для ноющей ноги и припухших ребер. Где-то высоко забрезжил свет — в открывшийся люк начала спускаться Зелина. — Привет. Эмма досадливо щурилась, пытаясь не делать глубокие вдохи. Сердцебиение участилось, от того грудь стало раздирать сильнее, будто из ее нутра рвалось живое существо. — Хочешь поговорить? — Не хочу, — выдохнула Эмма, морщась. — Я принесла тебе еду и чашку чая. На этот раз, в пластиковой посуде, — усмехнулась рыжая тюремщица. — Благодарю. — Неужели не хочешь поговорить? Видимо, недостаточно долго здесь находишься, — женщина, дерганым жестом тонких судорожных пальцев откидывая рыжие курчавые пряди. — А бутерброды и курицу лучше поешь. Я поставлю тебе капельницу с глюкозой, но этого очень мало. Ты тут, как-никак, пятый день. — Что? — воскликнула Эмма излишне громко, тут же вскрикнув от боли в грудной клетке. — Сегодня уже понедельник? — Да, сегодня понедельник, семнадцатое августа. И что с того? Какая разница, если ты в подвале? У тебя запланирована встреча? Эмма не могла разобрать, шутит ли женщина, поэтому просто сказала: — Меня давно нет, и мой брат ищет меня. — Нет, тебя никто не ищет. Жуй свой бутерброд. — Вы не можете знать точно. — О, поверь, я знаю. Моя сестра, как-никак, мэр со связями. Знать всё — это нетрудно. Эмма взяла в руки бутерброд и осторожно надкусила крошечную его часть. Любое движение приносило ей боль. Это напомнило ей еще об одном человеке, должно быть, мучавшемся из-за неё. — Как Реджина? — Что? — женщина, елозившая в кресле напротив, замерла. — Как себя чувствует Реджина? — четко, едва ли не по слогам, повторила Эмма. — После того, как ты порезала ей шею, или после того, как распорола плечо? — А чего вы ожидали, похитив меня? Вам можно травить меня, держать на цепи, и я не должна бороться? — Да, до катарсиса далеко, — задумчиво протянула надзирательница. — Наверное, дело в том, что ты и впрямь не осознаёшь причины своего заточения. А Реджина еще не готова проговорить это вслух. Ну ладно. Я всё объясню. Чуть позже. Странная мысль пронзила ее насквозь. Эмма впервые поняла, что, вероятно, находится в заключении не беспричинно. В чем же дело? Эта мысль, знойная, занозная, то и дело назойливо возникала в ее голове. Женщина раз за разом перебирала в мыслях все свои плохие поступки, но никак не могла понять, чем же она насолила мэру соседнего города. — Знаешь, раз ты тут надолго, я бы хотела извиниться, — вдруг произнесла рыжая тюремщица с весёлой улыбкой. — Мне искренне жаль, что ты свалилась с такой высоты и, вероятно, сломала что-то. Хотя нет, видно же, что не сломала. Ну, может, вывихнула. В общем, извини за доставленные неприятности. Я не желаю превращать твою жизнь в ад, максимум в чистилище. В общем, можно начать всё заново. Я — Зелина Миллс, и твоему заточению здесь имеется веская причина, о которой я расскажу позднее. Пока я не прочь подружиться. Эмма не могла в это поверить. Либо Зелина — полная дура, либо у неё какой-то хитрый план, либо она сумасшедшая. — Подружиться? — хрипло переспросила Эмма. — Я подружусь с тобой, если ты поможешь мне сбежать. — Нет, так не пойдёт, — ласково заметила Зелина. — Ты своё ещё не отработала. Помни — всё не просто так! Она была ещё той интриганкой. — Я могу тебе почитать, — как бы невзначай сказала рыжая, раскрывая какую-то книжку, и Эмма, закатывая глаза, вдруг осознала, что не прочь услышать какую-нибудь историю. Даже из уст Зелины. Это казалось сумасшествием, нет, это и было сумасшествием, но Эмма в самом деле хотела что-нибудь услышать. То ли дело было в том, что она устала от пустоты и одиночества, то ли в том, что сама себя настроила на доброжелательное отношение, с целью втереться в доверие, но эта мысль уже не вызывала ожидаемого отторжения и отвращения. — Что у тебя там? — Продолжение, естественно, — бесхитростно произнесла Зелина. — Там, где мы и остановились. За следующие несколько часов Эмма многое узнала о древней Греции: о времени и войнах, об эпическом стиле и драматургии, устройстве театра и значимых лицах. Зелина полностью прочла эсхиловские «Агамемнона» и «Орестею» с героями, знакомыми из Илиады, и с довольным лицом ответила на неожиданно сорвавшийся с губ Эммы вопрос об абсурдности мести Ореста своей же матери за смерть отца. Так прошло много часов, пока Зелина, откланявшись, не стала прощаться, положив на край матраса томик Софокла. Эмма вдруг осознала, что всё это глупость, и надо бежать, вместо того, чтобы согласно кивать и мило прощаться со своей заточительницей. Неужели она в самом деле слушала эту муть несколько часов подряд? Всё происходящее казалось абсурдным сном, в том числе и её поселение. О, этот момент просветления. Сейчас Зелина выключит свет — словно накинет ткань на клетку с ручным попугайчиком, и уйдет, оставив её в темноте и одиночестве, чтобы пленница, изголодавшись по обществу, начала лизать руку тюремщицы. Приручилась. Нет. Такого не будет. Она выжидала, набиралась сил, и вот теперь... Зелина как раз аккуратно вставила катетер ей в руку и развернулась к выключателю, когда Эмма молниеносно вырвала его из вены и швырнула куда-то в шею, скрытую копной рыжих волос. Тело сковало болью от резкого движения, и Эмма не смогла сдержать стон боли, предательски сорвавшийся с её губ. Её скрутило и вывернуло наизнанку, по ней проехался чёрный мерседес, гекатонхейр сжимал её сотней рук. Эмма зажмурилась, а когда открыла глаза, рядом стояла Зелина, держа в руке катетер. — Я думала, мы решили быть добрыми по отношению друг к другу, — медленно произнесла женщина непривычно холодным тоном, и тут же добавила истеричным, надрывным голосом: — Но ошиблась. Что ж, Вы наказаны, мисс Свон. Отныне никаких уроков, и да, это покажется вам каторгой через неделю, месяц, год одиночества, уж поверьте, — и она дико расхохоталась. Эмма крепко сцепила зубы, пытаясь дышать ровно, но боль в одном конкретном ребре не позволяла дышать вообще. — К тому же, Эмма, я тут заметила, что у тебя, судя по всему, сломаны рёбра. О, мне даже льстит тот факт, что тебя ранило не падение с лестницы, а именно мои руки. Что ж, живи без капельницы с обезболивающим, раз ты сама раскидываешься заветными шприцами. Должно же быть какое-то телесное наказание животному на цепи, — задала вопрос в пустоту женщина, пожала плечами и тут же кивнула сама себе. А потом с размаху ударила блондинку в плечо. — Это может сместить кусок кости, если он разломан, но вряд ли осколок воткнется в легкое, например. Скорее сдвинется, и то не сильно. До скорого, Эмма. Или нет. Посиди пока в одиночестве. Эмма всё еще ловила ртом воздух, когда свет, мигнув, выключился, а люк захлопнулся.

***

Шли часы или дни, Эмма не могла понять, как отмерять время. Самым сложным оказалось жить не видя ничего вокруг, хотя, казалось бы, в полупустом подвале не на что было смотреть. Эмма думала, что если это продолжится и дальше, то она ослепнет. Рёбра не переставали ныть, вернее, одно-единственное ребро, но Эмма всё равно старалась разминаться, преодолевая боль. Она ходила по помещению, насколько позволяла цепь. Она пыталась включить свет, но ей не хватало каких-то двадцати сантиметров до выключателя. Дважды в день Зелина стала заносить еду — просто открывала крышку и сбрасывала какую-нибудь лепёшку или пачку сосисок. Так прошло не меньше недели, а может больше, если Зелина иногда пропускала завтрак или ужин. В какой-то момент Свон решила, что её дезориентируют хаотичными обедами, и вскоре вовсе перестала считать дни. Мусор Эмма складывала под раковиной — никакого ведра в подвале не было, и вскоре его стало слишком много. Её одежда совсем загрязнилась, и Эмма пыталась стирать её горячей водой в раковине. Вьющиеся локоны вдруг спутались, и блондинка часами размышляла, что побреется наголо, когда выберется из подвала. Женщина постоянно рассуждала о том, что же привело её в подвал. Нарушенная сделка? Какие-то неосторожные слова? Избитый парень, что приставал к ней в баре месяц назад? Что такого она натворила? Она стала думать о литературе, потому что это были самые свежие воспоминания. Она жалела, что не может дотянуться до выключателя или рюкзака с фонарем, чтобы прочесть, наконец, забытый Зелиной томик. Потом она корила себя, признавая подобную тягу слабостью, навязанной мучителям, уподоблением им. Тогда она стала думать о фильмах, но ничего не могла вспомнить. План побега не вырисовывался. Снова кинуть катетер, уронить капельницу, попытаться ударить? Что уж там, Эмма едва могла шевелиться. Она в самом деле заскучала по человеческому обществу и даже ждала, когда люк в очередной раз откроется, и Зелина сама спустится дать ей еды и новостей. Она не переставала думать об Августе и о том, что её ищут. Что вот-вот разверзнется вход, и покажутся спасатели. На деле же приходилось спасать себя самой. Как же чувствует себя Реджина, если она сама, столь сильная и натренированная, почти кричит от боли, лишь вдыхая кислород? Она давно отказалась от идеи привлечь внимание криком: раз никто не шел тогда, когда она визжала в голос, теперь точно не придёт. Она едва говорила. Почему-то болели почки. И позвоночник. Эмме казалось, что она сильно простудилась. Возможно, она умрёт в этом сыром подвале от какой-нибудь пневмонии и крысы обглодают её окоченевший труп. Что ж, Реджине не придётся напрягать своё хрупкое тело, копая ей могилу. Хотя, какие уж тут крысы, в бетонной-то коробке. Скорее она сама — мышь в чёрной клетке. Появился кашель. Где-то в глубине груди, за лёгкими, словно бы собрался тугой пучок черноты, и он рос, развивался, становился больше и шире, заполняя все пространство грудной клетки пульсирующей болью, попутно раздавливая органы. В какой-то момент Эмма перестала с такой частотой думать о побеге. Не то чтобы она смирилась, но, в общем-то, стала просто жить в темноте. Она больше не тонула в ней. Знала сколько шагов от стены до стены, в каком точно месте стоит раковина, как загремит цепь, если сделать такое-то движение, насколько шершава поверхность цементного пола. Её стали занимать какие-то глупые бессмысленные дела, которые выполняются рефлекторно: раздирание края матраса, подсчет капель, падающих с не до конца закрытого крана, трели, которые воспроизводит гремящая цепь. Голос совсем охрип, и Эмма не знала, в чем дело: действительно ли она серьезно больна, или это от того, что она ни с кем давно не говорила? Так она начала говорить сама с собой. Сначала это были простые фразы, обращённые в никуда. Потом она стала делать замечания, давать оценку своим действиям, даже хвалить или шутить. Странней всего были именно шутки — он произносила их вслух и смеялась, а потом одёргивала себя, называя это неправильным, противоестественным, и смеялась уже со своей реакции. Анекдоты Августа никогда не смешили её так, как эти простые вещи, сказанные ею же в этом тёмном подвале. Однажды, вместо того, чтобы думать, как распахнуть люк пошире и убежать, она мысленно взмолилась, чтобы Зелина скидывала дневной паёк быстрее — свет с непривычки резал глаза, а Эмма хотела выспаться. Она вообще стала жутко сонливой. Когда-то она могла тренироваться часами, а теперь не хотела делать и два лишних шага дальше раковины с водой. Мысли об этом выбивали её из колеи. Теперь Эмма почти не узнавала себя. Будто кто-то вырвал её сердце и отдавал ему приказы. Что остаётся от человека, который не взаимодействует с другими людьми, ничего не делает, не живёт? Эмма готова была разреветься от боли и обиды. Она не чувствовала себя сильной, она не чувствовала себя смелой. Она не ощущала себя человеком и не могла сказать, что она — это Эмма. Кто же она тогда? Кто она теперь? Свет забрезжил вдали, и Эмма досадливо отвернулась к стене, стараясь не замечать его. Однако сегодня произошло нечто необычное: вслед за полоской света послышались резкие шаги, похожие на прыжки. Кто-то спускался в её подвал. — Здравствуй, Эмма, меня зовут Зелина Миллс, я преподаватель античной литературы. И всякой другой литературы тоже. Эмма с непониманием уставилась на счастливо улыбающуюся рыжую женщину, забредшую к ней в подвал. — Это превращается в ритуал повторного знакомства, — пояснила Зелина. — Очередное приветствие не задалось: помнится, ты попыталась швырнуть мне в спину шприц. Однако вот он, ещё один шанс. Не упусти его, Эмма Свон, каждая упущенная возможность — это твоя личная трагедия. Эмма хотела было что-то ответить, но из горла с непривычки вырвался лишь хрип. — Ничего — успокоила Зелина, садясь перед ней на корточки. — Так бывает. Эмма разглядывала причудливую черную накидку гостьи, завязанную поверх темно-зелёного платья и аккуратную тёмную шляпку. Видимо, погода стала прохладнее. Но блондинка не ощущала почти никакого интереса. — Скучно? Эмма не смотрела в голубые глаза. Серый потолок, казалось, занимал её куда сильнее. — Могу дать тебе карандаши и блокнот, — солнечно улыбнулась Зелина, в самом деле протягивая Эмме простой карандаши пачку скреплённых скотчем стикеров. Не получив никакого ответа или какой-либо реакции, женщина сложила новые предметы на разодранный край матраса. — Можно осмотреть твои рёбра? — весело спросила Зелина, и, не дождавшись ответа, потянулась к груди Эммы. Блондинка откашлялась и, наконец, произнесла: — Какой сегодня день? — голос звучал непривычно резко. — Отличный, если твои рёбра в порядке, — как ни в чем не бывало ответила Зелина, опуская руку на полпути. — Реджина тоже в порядке? — зачем-то спросила Эмма. — О, хочешь видеть сестру? — усмехнулась рыжая, — Да, пусть она и занимается твоими рёбрами. А я вам почитаю. — Так какой сегодня день? — Ты здесь около месяца. Сегодня шестнадцатое сентября. Эмма застыла. Нет, быть не может. Прошло больше месяца, а её до сих пор не нашли. — Меня ищут? — Нет, — ласково произнесла Зелина. — Ты своевременно сделала уборку и собралась с огромным рюкзаком якобы в поход, учитывая, что твои друзья с реки отнекиваются, утверждая, что ты от этого самого похода отказалась. Такое ощущение, что ты ввела Августа в заблуждение, чтобы выиграть время. Но он не в обиде. Он очень напуган и ищет тебя. Пишет заявления… Но полиция больше не принимает их. У копов лишь одна версия — ты сбежала. Твои проблемы с полузаконной работой только на руку этим лентяям. Ты вляпалась в очередную грязь решила дать дёру, как делала всегда. Всё просто, Свон, правила везде одни. Эмма почти заплакала от упоминания Августа. Конечно же он ищет её! Он единственный по-настоящему обеспокоен её отсутствием, потому что знает, что она никогда не сбежала бы, не предупредив его. Она ощущала себя опустошенной. Потерянной. Забытой. Она чувствовала лишь пепел горечи и представляла жуткие сомнения Августа: вдруг она и впрямь предала его, уехала, бросила? Нет, нет, нет! Боже. Где взять силы. Как дышать. Эмма ничего не понимала. Она отвыкла от действенности, от событий. Настоящая Эмма Свон растворилась где-то в этом подвале. Утонула в темноте. Она — лишь копия копии. Так, фальшивка, отражение в кривом зеркале. Это совсем не она. Настоящая Свон была сильной, она не страшилась никого, она действовала. А эта женщина лишь хотела, чтобы её оставили в покое. Хотелось выть по-волчьи, но вместо этого Эмма выдавила пару слов. О погоде. Зелина весело захихикала, а потом пробормотала, что пленница тронулась умом. И ушла. Эмма резко вскочила, надрывно вскрикнув от боли, и заметалась по помещению, насколько позволяла цепь, словно раненый тигр. Она схватила карандаш и резко опустила его на заживающую от рассечения сильно сжатым осколком чашки ладонь. Да, это всё взаправду, это реально. Сколько раз она повторяла, что это всё сон, что всё будет хорошо? Нет-нет-нет, ничего не хорошо. Ничего никогда не будет хорошо. Эмма вслепую стала выводить на руке беспорядочные слова, исчезающие бесследно. Не вечно. Поддавшись странному порыву, она стала писать грифелем расщепившегося карандаша прямо на стене, в полной темноте: «Недостижимостьневозможностьзакономерностьхимерностьнепостижимостьнеизбежность», а потом, обессилев, упала на застарелый, свалявшийся матрас.