Sunrise

      С неба начинали падать первые капли холодного дождя. Я не помню, сколько точно времени мы пробыли в классе, провожая закат. Возможно, что очень долго, раз ясное небо уже успело стать тёмным и покрыться грузными предвестниками бури. Тёплый весенний месяц будто резко сменился осенним.       Из школы я ушёл один. Джерард хотел уговорить меня пойти вместе, как обычно. Но я резко настоял на своём. Мы всегда всё делаем вместе, и мне даже как-то хорошо от понимания этого. Я всегда чувствую, что не одинок, и что с моим ответом обязательно есть кто-то согласный. Но сейчас, именно в этот дождь, мне нужно побыть одному.       Наверное, всё потому что я подросток, и мне свойственны перемены настроения. Из кабинета мы вышли вместе, попрощавшись с голубкой и пообещав навещать её каждый день. Я закрыл дверь и направился в сторону места, где учителя и избранные ученики оставляют ключи от классов. Меня переполняла гордость.       Но пройдя сквозь стеклянные двери, чувство уверенности в своей жизни стало улетучиваться. Дождь барабанил по крышам и усиливался, начиная заглушать музыку в моих наушниках. На повторе заиграла одна печальная песня, и я не способен был выключить её. Ведь стоило мне достать телефон, как тут же на него обрушивалось столько воды, что он переставал реагировать вовсе. Возможно, это было и к лучшему. Контролируемая грусть по дороге домой лучше, чем неконтролируемое отчаянье.       Идти мне не больше двадцати минут, но и этого хватит, чтобы поднять все мысли вокруг меня. Первое, что пришло в голову — это тест по английскому. Да, меня больше всего волнует чёртов тест, потому что я школьник, который парится над своими оценками! Все уроки после биологии я думал только о биологии, что явно не сказалось лучшим образом на моей работе. В мыслях перебирая ответы, я осознал, что сделал как минимум шесть ошибок. Шесть ошибок, которые я мог бы исправить, но не делал этого, потому что был слишком самонадеянным и сдал самым первым работу.       Хуже всего для меня — осознавать подобные ошибки. Ты идёшь по улице, твои кроссовки промокают, а ты понимаешь, что по своей же глупости испортил себе аттестат. Все твои мысли просто сводятся к листочку, на котором ты старательно час с копейками закрашивал кружочки. Он становится важнее всех вещей на этой планете, к нему сводятся все дороги. И уже после выхода из аудитории ты будто вспоминаешь все правила, ошибки всплывают и тебе хочется похоронить себя на заднем дворе.       Эти мысли приводят меня к выводу, что я совершенно скучный. Скучный, потому что все что-то могут вокруг меня. Даже Салли, помешанная на парнях и модных журналах, прекрасно играет на флейте и хочет стать музыкантом. Я же хочу быть врачом. Будто серая мышь, которой не было ничего дано, чтобы стать особенной, я учу два предмета, при это стараясь не забросить другие. Когда-то я пробовал играть на гитаре, рисовать и даже что-то писать, но всё это сводилось к нулю загруженностью в школе.       Нет, я достаточно долго проиграл на гитаре и даже считал это своим особенным талантом или что-то в этом духе. Однажды я решил на день семьи сделать концерт. Я долго искал песни и ещё дольше учил. Целая неделя ушла только на то, чтобы вспомнить любимых исполнителей всех, кто будет присутствовать на данном торжестве. Подготовка заняла три месяца, которые я как можно тише наигрывал мелодии в своей комнате, передвигая уроки к ночи. Я недосыпал и единственное, что меня интересовало — успею ли я и не испорчу ли аттестат.       Сделал я и то, и другое. Я считал, что уже твёрдо знаю эти произведения и попадаю в ноты, когда пою. Настал час моего дебюта. Я вышел к родителям и их братьям и сёстрам, сел на стул в нескольких метрах от длинного стола, полного угощений, и громко заявил, что подготовил замечательный сюрприз. Тёти и дяди оглянулись, повернулись ко мне лицом и стали внимательно слушать. Я начал. Я играл песню за песней, пред началом объявляя название, старался как только мог.       Во время выступления меня сильно трясло, но я старался держаться и не сбиваться с ритма. Первую песню я сыграл немного невпопад, но ко второй это чувство исчезло и осталась лишь гордость за себя. Я смог, на меня смотрят люди, я приковал их внимание к себе тем, что создаю прямо сейчас и специально для них.       После моего шоу мне аплодировали. Мама сказала, что я молодец и обязательно стану музыкантом в будущем, раз смог выучить и создать такую замечательную программу! Я поверил. И довольный, будто только что выиграл миллион, ушёл в свою комнату смотреть мультики. На этом празднике детей больше не было, а взрослые были слишком заняты выпивкой и спорами о политике, так что на меня у них не было времени.       Ночью я открыл окно, и услышал их разговор, разбивший моё сердце. Те люди, которые днём нахваливали меня, сейчас осуждали каждую песню, спетую мной. Они вгрызались в каждую ноту и пародировали мой голос. Мои любимые родственники смеялись над тем, как я сбивался с ритма и уверяли мою мать, что не точно никогда не стать музыкантом, и что там инструмент лучше в руки не брать совсем. Она соглашалась и пьяным смехом озаряла ночное небо.       Я захлопнул окно, взял молоток и кладовки и разбил свою гитару, поклявшись, что больше никогда не стану заниматься музыкой.       Я исполнил данное обещание.       Гитару я спрятал и про неё почему-то никто не спрашивал, но страшным здесь было далеко не это происшествие. Это был последний праздник семьи, в котором принимал участие мой отец. Мне так и не удалось услышать его похвалу. Я не видел в его глазах гордость. И теперь не увижу никогда.       Возможно, если я стану хорошим хирургом, он как-то это узнает и будет гордиться своим сыном? И будет где-то там рассказывать, что на Земле остался его потомок, который раньше срока не даёт людям присоединиться к их компании мёртвых душ. Возможно тогда никто не будет смеяться, не будет упрекать, а похвалит и скажет, что я молодец.       От воспоминаний по щеке прокатилась слеза. Всё стало походить на какую-то печальную подростковую драму, где обязательно есть сцена, как главный герой идёт и плачет под дождём. Всё та же песня играет у меня в плеере, от этого лучше не становится. Мимо проносятся машины, и впервые за вечер я жалею о том, что рядом со мной нет Джерарда.       Я будто сросся с ним в единое целое. Он помогал мне в средней школе, когда ты либо крут, либо крутые зашвыривают тебя в раздевалку противоположного пола. Он всегда говорил, что это всё бред и нужно знать себе цену. Я верил и никогда не общался с изгоями. Но никогда не обижал их, понимая, что они часто оказываются лучше, чем те, с кем я привык говорить за обедом.       И сейчас я впервые за долгое время остался наедине со своими эмоциями, которые действительно убивали меня секунда за секундой. Я привык отвлекаться от грусти. Вне дома рядом всегда был Джи. Я мог просто начать говорить про дельфинов и строить невероятные предположения и теории, что мы произошли от них; а он бы просто понимающе смеялся. Дома, если на меня накатывала грусть, я заглушал её бесконечной чередой учебников и лекций в интернете, забивая голову столь сильно, что для грусти и печали не оставалось места вовсе. А если мама была дома, то я подходил к ней, и мы могли часами говорить про случаи, которые случались в её дежурство.       Однажды к ним привезли троих девчонок. Они мои ровесницы, или даже чуть младше. Кажется, они хотели снять социальный фильм про одиночество. Одной из них в голову пришла идея спрыгнуть со второго этажа и заснять это. Должен был получиться красивый трагичный кадр. На закате солнца три девушки, взявшись за руки, падают с крыши. Они знали, что умереть, упав со второго этажа, достаточно сложно. Но забыли, что как минимум ногу сломать вполне себе просто.       Я почему-то запомнил их имена. Марта, Элли и Кара. Марта очень удачно упала и отделалась только переломом ноги. Она была за главную и командовала всеми действиями. Другие же две оказались на столе моей матери. Они почему-то прыгали немного левее, чем их подруга, и упали не на снег, а на лёд, причём очень неровный и твёрдый. Одну собрали по частям, подобно пазлу, а вот другую не успели. У неё были серьёзные проблемы с сердцем, так что она даже не доехала до больницы.       Первым, что спросила Марта, когда отошла от шока было: "Как мои девочки?" Медсестра сказала, что одна из её подруг умерла. Она стала повторять лишь бы не Элли, лишь бы не Элли. Я видел это, как как мать просила занести ей ключи. Случайно прошёл мимо и оказался там, где быть не стоило. Ведь умерла именно Элли.       В эту же ночь, когда мы встретились с Джерардом, я пообещал ему, что никогда не наложу на себя руки. Потому что мне уже не будет больно, но будет больно другим. Также больно и обидно, как было Марте. Они будут злиться, что не заметили ничего в моём поведении, не смогли отвести беду. Они также будут ненавидеть мир и себя, как и я, когда папу убили.       Ту ночь мы всю ночь смотрели фильмы. А после того, как закончились титры "Убей своих любимых", мы пошли к книжному шкафу, выгребли всю бульварную литературу оттуда, расщепили неё на станицы и стоки и повесили в виде плаката у меня на пустующей стене. Она как раз была серой и неживой, ведь мне школа была важнее, чем хобби, так что поклоняться кому-то на листах бумаги, развешенных по комнате, я не стремился. Но наш рассказ, сотканный из миллионов других, кажется, сотворил невозможное. Я почувствовал, как стены этой комнаты получили свой, неповторимый смысл, который дозволено было разгадать лишь нам одним.       Утром пришедшая мама, которую я застал, потому что был на новогодних каникулах, увидев наше творение лишь пожала плечами. Они не любила читать, так что ей было действительно всё равно, что я делаю с книгами своей покойной бабушки. В любом случае их ожидала лишь одна судьба — макулатура. Я не жалел о содеянном, потому что на моей стене эти страницы книг имели куда больше смысла, чем переработанные в туалетную бумагу.       Я остановился у своего дома. Возможно, уже простоял там несколько минут перед тем, как моя прогулка в прошлое подошла к концу. Я выключил музыку, снял наушники и прислушался к окружающим звукам. Сзади меня проносились машины, капли дождя отстукивали свой неповторимый ритм на крыше. У соседей их неугомонный пёс, который на деле чуть выше среднего котёнка, снова лает на тени от деревьев. Мир полон разных звуков, он создаёт собственную музыку, но она порой так приедается, что иногда хочется попасть в вакуум. Услышать тишину.       Выдохнув, я приблизился к дому и постучал в дверь. Мама открыла мне, сразу же напав из-за того, что я промок до нитки. Это было правдой. На улице я не замечал того, как сильно замёрз, но сейчас ощущал, что превращаюсь в ледышку. Меня отправили в ванну под горячий душ и наказали, что если подобное повторится, то меня до конца учёбы будут забирать на машине. Это было бы даже здорово, в какой-то мере.       После горячего душа я вернулся на кухню, где уже был накрыт стол. Нельзя его назвать таким важным словом, как стол. Маленький круглый столик, на котором стоят цветы в вазе и две тарелки со стручковой фасолью и курицей, две чашки чёрного чая с лимоном. Обычный ужин на двоих. Наверное, было бы намного интересней, если бы сидящих было больше, чем двое. Рядом со столом стоит три стула.       Я прохожу к своему излюбленному место, на котором сижу столько, сколько сижу в принципе и откидываюсь на спинку. Через небольшую перегородку, которая будет мне по пояс, я наблюдаю за мамой. Она нарезает салат, а в раковине стоит кружка от кофе. Иногда я восхищаюсь этой женщиной, ведь простояв сутки на ногах, выслушивая пациентов, норовящих пожаловаться на беременных кошек и напомнить про низкие зарплаты, ей хватает сил приготовить ужин.       Однажды я специально рано пришёл из школы и сделал всё сам. Она отблагодарила меня. Только я, к сожалению, уже был подростком и не верил в комплименты. Мне казалось, что она говорит это из вежливости. Перед тем, как накормить своим творением мать, я сначала угостил Джерарда, и тот сказал, что это было очень вкусно!       — Как дела в школе, милый? — мама подошла к столу и села на своё место, поставив большую тарелку свежего салата ближе ко мне. Каждый ужин у нас начинается с одного и того же вопроса, потому что говорить особо и не о чем.       — Как обычно, ма. Сегодня был тест по английскому, — я решил не говорить про опоздание на химию. Если понадобится, она об этом узнает из первых уст, а пока я продолжу строить образ примерного ученика и сына.       — Надеюсь, что ты его хорошо написал, — её голос спокоен и не требует от меня дальнейшей защиты или оправдания. Она просто верит, что её сын хороший.       — Да, всё более чем удачно, — я не люблю врать маме, потому что не вижу в этом смысла. Она всегда знает, где заканчивается правда.       Наступило несколько минутное молчание, во время которого мы уничтожали свои порции полезной и правильной еды. Как семья потомственных врачей, в наши обязанности, кроме того, чтобы быть врачами входит также правильное питание, занятие спортом три раза в неделю и посещение больницы раз в полгода. А ещё мы среднестатистическая семья, которая, как и все, ходит по магазинам, покупает продукты, платит за электричество. Только в церковь не ходим, в бога здесь верить некому.       Пауза нарастала с каждой минутой, заряжая обстановку тяжёлой аурой. В воздухе висела несказанная тайна, и где-то в подсознании я понимал, что сейчас обязательно произойдёт что-то важное. В голове завился рой мыслей. Мне почему-то показалось, что я моя мать беременна или сильно больна. Сюжеты моего воображения выстраивали печальные картины, где я забываю про колледж и иду работать, потому что нашей семье нужны деньги, а мать занятна с ребёнком или сама находится в больнице.       Мне стало страшно. Дико страшно, что сейчас произойдёт что-то подобное, и моя жизнь пойдёт под откос. Дышать становилось труднее. Почему-то вспомнилось шоу, на котором мужчина рассказывал про свою загубленную мечту. Захотелось спрятаться. Нет, не может быть такого. Со мной и так произошло уже много плохих вещей! Пожалуйста, хватит!       Я ударил рукой по столу, помещение слегка плыло перед глазами. Чашка чая подлетела, но всё содержимое осталось на месте. Подняв глаза, я понял, что мама смотрит на меня напуганным взглядом, будто случилось что-то страшное, и нам срочно нужно бежать. Но куда?       — Фрэнк, всё хорошо? — она смотрела на меня и совсем не понимала, что происходит, -- У тебя точно нет никаких проблем в школе?       — Нет, всё в полном порядке, я же сказал, — вновь вру, — Ты что-то хотела мне сказать?       В её глазах промелькнула искра удивления, будто я разгадал её маленькую тайну. А маленькие тайны бывают только между двумя людьми. Она опустила вилку и нож на стол, выпрямила спину. Было отчётливо видно, как сильно она сейчас напряжена. Она не хотела мне рассказывать свой секрет. Моя мама что-то скрывала от меня. Хотя, я тоже скрывал, что дружу с Джерардом, но это ведь никак не отражалось на наших отношениях, потому что я несовершеннолетний и вряд ли сильно могу испортить что-то.       Она же могла. Она могла сделать всё, что угодно. Секрет был плохим, потому что хорошее взрослые не скрывают, а гордятся этим как можно громче и сильнее, чтобы весь мир узнал о том, какой великий поступок они совершили. Даже если просто помогли пожилому человеку перейти через дорогу.       — Как ты относишься к тому, что мы живём вдвоём? — он наклонила голову и посмотрела в окно, пряча глаза.       На что она намекает? Нам вдвоём замечательно живётся! Неужели у неё кто-то появился. Неужели эти внеплановые дежурства были лишь только прикрытием, потому что она не могла рассказать мне о своём романе? Мои ладони вспотели. Я не хотел, чтобы в этом доме был кто-то, кроме меня, мамы и Джерарда. Я даже знакомых никогда сюда не приводил. Дом для меня был больше, чем просто коробкой с крышей.       — Замечательно, а что-то не так? — раз я сегодня лгу всем, почему бы не делать это по-крупному?       — Всё так. Просто я подумала, что слишком часто пропадаю на работе, и мы почти не видимся, — сегодня день лжи не только у меня.       — Ты занята. Я понимаю это.       Нет, ни черта я не понимаю. Но знаю кое-что: этот разговор пора заканчивать. Я бодро выпил кружку чая, но он оказался слишком крепким, поэтому после меня немного скривило от горечи. Еда на тарелках закончилась, а я оставался безумно голоден. Не идти на ланч было определённо плохой идеей.       Я поднялся и взял яблоко с нашей фруктовой тарелки. Мама смотрела мне в след, пока дверь в комнату не закрылась после меня. По ней же я и скатился вниз с зелёным фруктом в руке. Так просто не могло быть. Моя мама. Она просто не могла так поступить с отцом! А как же память, которую она обещала хранить вечно? Как же все обещания, что теперь она всегда будет рядом со мной и что мы теперь одно целое навсегда? Зачем было тратить столько слов и произносить столько клятв?       Ночь, когда отец умер, была одной из самых худших. Хоть я этого ещё не знал. Только он не пришёл ночью домой, а в коридоре горел свет о самого утра. Только когда солнце поднялось высоко над нами, мать решилась рассказать мне, что случилось. Не приукрасив, как есть. Потому что она врач, и это почти её работа — сообщать родственникам, что кого-то очень им дорогого больше нет.       Мысли совсем запутались в один ком без шанса распутаться обратно. Комната будто стала нереальной. Я сидел, оперевшись о дверь, а всё вокруг казалось выдуманным. Я чувствовал, как мог провести рукой, и смазать все объекты, как если бы они были только что написаны маслом. Звуки монотонно бились сзади меня, вне этой вселенной, в которой я застрял. Мама мыла посуду на кухне, и я слышал, как каждая капля из потока ударяется об тарелку, жертвуя собой во имя чистоты. Но я не слышал, как стучал пальцами по полу. Я не ощущал этого.       Мир стал иллюзией существования для меня. Я увидел волны, которые мы по глупости называем цветами. Но при этом я не видел ничего. Вся комната, как и мир, стала лишь набором волн разной длины в бесконечной пустоте. Я не мог ни за что ухватиться. Но я и не хотел этого делать. Страх, наполнивший меня на кухне, куда-то ушёл сам собой. Осталось лишь умиротворение, абсолютное спокойствие души. Продолжая падать в бездну однотонных невидимых линий, я чувствовал безопасность, которую не мог найти. Устав смотреть в ничто, я закрыл глаза.       Через несколько секунд открыв глаза, я обнаружил себя лежащим на полу рядом с дверью, в которую громко стучала мать. Она спрашивала как я, и что со мной происходит. Я рявкнул, что всё хорошо, краем глаза выискивая часы на стене, которые почему-то оказалось очень сложно найти. Они показывали, что прошло около пяти минут, после того, как я покинул кухню. Значит, что я упал, раз мать забеспокоилась обо мне. Это было определённо громко. В любом случае, этого я не помню, а узнать смогу только завтра, когда начнёт образовываться синяк, и я смогу оценить потери моего пребывания в нигде.       Я совсем не осознавал, что произошло. Лишь только помнил, что мне было хорошо, но это чувство стремительно покидало моё тело.Всё было подобно сну, когда фрагменты с каждой секундой забываются всё быстрее, а чрез пару минут остаётся только один, характеризующий случившееся. У меня их будет два. Ощущение безграничной защищённости и синяк.       Передо мной была всё та же комната, в ней ничего не изменилось. На часах стрелка приближалась к девяти, а мне ещё нужно было сделать ту домашку, на которую во время ланча не хватило времени. Я медленно подошёл к портфелю и начал доставать тетради одна за одной. Сейчас думать над математикой — последнее, чего мне хотелось. Но выбора у меня не было. У меня его вообще никогда не было.       Поднявшись на ноги, я подошёл к своему столу, за которым провожу свою жизнь. Многое проходит мимо меня, за окном. Иногда я даже могу это увидеть и насладиться видом или интересными ситуациями с прохожими. Но всё же приходится вновь опустить голову и вернуться к решению задач. Не знаю, как это поможет мне в жизни. Пока мои ровесники ходят в клубы, встречаются с противоположным полом и создают воспоминания вечной юности, я сижу здесь. Хорошими оценками я сам запер себя в четырёх стенах. Иногда я искренне завидую двоечникам. Он них никто никогда ничего не ждёт. Их могут похвалить просто за то, что сегодня пришли на урок.       Мне же стоит получить отличную от отличной оценку, как тут же в мою сторону прорывается шквал негатива. Все от меня ждут рекордов и побед на олимпиадах, будто я будущий химик или математик. Но это далеко не так. Да, в начальной и даже в средней школе это было очень весело и интересно, меня уважали и ставили в пример. Но теперь всё превратилось в тяжёлую ношу, от которой невозможно избавиться, не заработав проблем.       Так что я застрял здесь, за этим столом и с этими учебниками, пока Джерард рисует ночное небо и звёзды. Он счастлив, потому что делает то, что действительно любит. А что люблю я? У меня не было времени это узнать. Да, меня возьмут в хороший колледж, у меня будет престижная работа и стабильный доход, но стоит ли это всё жизни, в которой я не хочу оказаться? Джи может оказаться на улице в любой момент, если станет художником, но счастья у него будет больше.       Каждые полгода директор обещает нам билет в светлое беззаботное будущее, нужно лишь жить внутри системы. Но почему мой отец, подчиняясь этой системе, погиб? Неужели такова была его роль — быть убитым собственным пациентом? Нельзя гарантировать людям счастье, вы никогда не видите непредвиденных ситуаций       Цифры не складываются в числа, все формулы вылетели из головы, оставив место философским рассуждениям. Возможно, если бы я посещал литературу, то тогда бы мог сейчас сесть и написать сочинение или эссе, за которое точно бы получил высший балл, затронув все грани человеческих противоречий. Но этот предмет я не посещал с пятого класса и считаю, что уже стар для него. Я довольно много читаю, ведь я действительно люблю литературу, но никогда меня не затрагивают рассуждения о нематериальном мире. Я привык, что всё, что нельзя потрогать, увидеть или доказать -- не существует и является лишь плодом фантазии.       Мне бы хотелось хоть ненадолго попасть в этот мир фантазий, где всё так, как хочу именно я. Хочу попасть в мир, где я могу сидеть на своей ферме и любоваться рассветом, попивая колу и размышляя о вечном. А рядом бы обязательно сидел Джерард. Он бы рисовал небо и восхищался цветами, которые может создать природа. Он не любил камеры, потому что считал, что только художник может передать действительную красоту мира.       Учебник по математике полетел на пол, где ему и место. Я не хотел сейчас и минуту своего времени тратить на бесполезные знания. Меня вновь окутывал ужас от осознания того, что я одиннадцать лет потратил на то, о чём забуду, как только перейду порог учебного заведения. Ещё хуже становилось от того, что я понимал, что выхода у меня нет и ещё год придётся провести в этих стенах. Наверное, моего внимания стоила лишь химия и биология. Особенно биология, потому что это был урок, на котором я чувствовал, как мало знаю об этом мире, и я хотел знать больше.       На полу я заметил большой карандаш, которым Джерард обычно создавал свои наброски. Он отличался от тех, которыми все дети пользуются в школах. Он очень широкий и очень мягкий, и заточен некрасиво, но остро. Обычно такая канцелярия в несколько раз дороже и не продаётся в крупных супермаркетах, где перед учебным годом всегда скидки.       Я же просил его ничего не забывать у меня дома! А если бы мать увидела этот карандаш? Появились бы вопросы, ведь я не рисую и мне не требуются такие материалы. А раз это не моё, значит в моей комнате был ещё кто-то, кроме меня, кто мог забыть это. Слишком рискованно. Я подобрал карандаш и спрятал у себя в пенале, надеясь отдать его Джерарду.       Он замечательный человек и иногда мне становится очень грустно от того, что моя мать никогда не узнает про такого талантливого Джерарда. Он бы ей обязательно понравился, потому что она считает, что талантливые люди всегда особенные. Даже во мне с самого детства она искала талант, но ей не повезло, ведь у меня его просто не было.       Я выключил настольную лампу и оставил все вещи на столе, не убрав их по местам. Завтра будет выходной, так что мне не нужно никуда идти. Могу весь день провести дома, слушая музыку или готовясь к экзамену. Но тогда я не встречу Джерарда и он может серьёзно обидеться, мне этого не нужно.       Открыв в телефоне список контактов, я написал Джерарду время и место встречи, незамедлительно получив ответ. Он никогда не игнорировал мои сообщения, а я его.       В тёмной комнате очень одиноко. Обычно я засыпаю в наушниках, но сегодня зачем-то оставил их на кухне. Непривычно лежать в тишине. Сознание начинает играть со мной в игры, а мозг создаёт страшные картины, как из-под кровати вылезает чья-то рука. Не видя этого, он успевает испугаться, и сильнее натягиваю одеяло. Нужно только уснуть, чтобы убежать от страха. Даже если его не существует.