all you see is red

      Ноа чувствует дикую боль по телу. Пульсирующая и нестерпимая, эта боль везде, начиная от кончиков пальцев и заканчивая висками. Болит абсолютно все, выворачивает наизнанку и трясет, и Ноа Шнапп понятия не имеет, что же случилось.       Открыть глаза не получается с первого раза, со второго тоже, и юноша ненадолго прекращает попытки – просто лежит в темноте и стонет от боли. Жжет все тело, нестерпимо и мучительно, будто перележал на солнце, и сгорела кожа, вот только сейчас горит изнутри, будто счесал все внутренности, отбил все кости. И голова болит так мучительно; в ней словно отстукивают молотами, отбивают мощную чечетку, с отплясывающими перед глазами белыми кругами. И Ноа даже рукой двинуть не может, ни одним чертовым пальцем, просто лежит и, как ему кажется, умирает.       Веки удается поднять лишь с пятой попытки, но юноша так этому рад, что едва ли обращает внимание на это. Взгляд мутный и расфокусированный, совсем размытый, но интерьер Шнапп узнает почти сразу – гостиница, в которую заселился чуть больше суток назад. Не самая лучшая, с малым количеством гостей, с этим тошнотворным потолком из красного дерева и таким же вычурным золотисто-бордовым оформлением стен. Ноа видит этот потолок и пытается припомнить хотя бы какую-то деталь, чтобы сообразить, что же, черт возьми, с ним произошло, но мысли рассыпаются, ускользая сквозь пальцы, и их не поймать.       – Эй, парень, ты в порядке?       Сначала Ноа слышит голос; мелодичный и приятный слуху, но едва ли привлекающий этим юношу – слишком больно, чтобы цепляться сейчас разумом за что-то подобное. Следом за голосом появляется человек. Он перекрывает обзор потолка, всплывает туманным видением, и Ноа кажется, будто проходит вечность, прежде чем взгляд фокусируется на нем. Человек же – молодой парень с взлохмаченными кудрями – приседает рядом, склоняется ближе, и разглядеть в полутьме коридора гостиницы получается с удивительной легкостью его веснушки на бледных, неестественно бледных скулах.       – Живой? – вновь спрашивает незнакомец, глядит с вопросом, и алый проблеск в его глазах, который замечает случайно Ноа, кажется видением, игрой света. – Ты с лестницы свалился. Ничего не сломал?       Он оглядывает Шнаппа с таким сосредоточенным видом, что Ноа кажется, будто тот врач, будто взгляд его сканирует на наличие сломанной кости. Сам юноша не сказал бы, что что-то сломано – его боль по телу такая адская, что ему кажется, будто он не просто сломан, а разбит на мелкие кусочки. И ведь неудивительно – упал с лестницы, а ведь эта чертова лестница в двадцать с лишним ступеней, и к тому же еще и с резким поворотом на середине. Пролетел он знатно.       Сейчас, узнав причину своего плачевного состояния, Ноа припоминает, что же случилось; он стоял на втором этаже гостиницы, разговаривал с отчимом, шутил с ним и рассказывал о том, что именно запланировал на эти выходные. Он помнит, как попрощался с Митчеллом, пожелал ему спокойной ночи и еще около нескольких минут стоял, отвечая на сообщения. А потом, когда только собрался спуститься вниз и заказать себе горячего чая, почувствовал толчок в плечо – не особо сильный, даже не болезненный, совсем обычный, будто кто-то задел, спеша пройти мимо. Вот только никого не было ни рядом, ни на этаже, даже не внизу коридора. Только Ноа, уже лежащий у подножия лестницы и глядящий в потолок, едва ли не воющий от боли.       – Черт, я надеюсь, что ты меня слышишь, потому что это… – напоминает о себе незнакомый парень, опустившийся рядом на колени и щелкающий прямо перед носом Шнаппа пальцами. – Твою мать, это отстой, потому что в этой гостинице вроде как нет врача, а ближайшая больница далеко и…       – Я в порядке, не нужна никакая больница, – Шнапп выдавливает из себя слова с трудом, через дикую боль в ребрах, но выражение облегчения на лице парня несколько радует. Оно идет ему явно больше обеспокоенности.       Ноа слегка ерзает, пальцами ощупывает под собой старый ковер и натыкается на что-то холодное, почти ледяное – чужую ладонь присевшего рядом парня. Отдергивает руку Шнапп быстро, едва ли замечая вспышку боли по всему телу, и пытается приподняться на локтях – получается у него со второй попытки и это несказанно радует, ведь совсем не хочется казаться слабым в присутствии незнакомого человека. Тот все еще сидит рядом и помощи своей не предлагает, просто наблюдает и кусает губу. Он выглядит расслабленным, и Ноа, присев и переведя дыхание, наконец, позволяет себе поднять на незнакомого парня взгляд. Тот встречает его с улыбкой, откидывает с глаз волосы и бодро спрашивает:       – Жить будешь?       Ноа кивает, выдавливает слабую улыбку в ответ и никак не может припомнить, видел ли этого парня раньше в гостинице. Он даже не помнит, был ли тот здесь, внизу, за несколько минут до падения – Шнаппу казалось, что коридор был пуст. Разумеется, самого парня он об этом не спрашивает, как и не интересуется тем, почему тот не позвал никого на помощь – так болит голова, что едва ли об этом задумывается.       – Может быть, тебе помочь дойти до номера? – Шнаппу кажется, что незнакомец заваливает его вопросами, топит в них, и бедняге просто не сообразить, что ответить на каждый, не собрать слов в пульсирующем огнем мозгу, оттого он, как болванчик на бардачке автомобиля Митчелла, кивает без конца. – Хотя, я думаю, тебе будет лучше пока просто перебраться на диван в холле. Подниматься сейчас по лестнице – плохое решение.       Парень очаровательно улыбается, обнажает белые зубы с едва заметными выпирающими клыками и приобнимает за плечи, помогая подняться. И все это так размыто для Ноа – он ожидал горячего прикосновения чужих рук и болезненное поднятие, адскую боль по всему телу от напряжения мышц и костей, но вместо этого прохладные ладони незнакомца разносят по телу волну приятного остужающего холода, а сам подъем Шнапп даже не замечает – его будто ведет в сторону холла, словно ноги и не касаются земли, хотя он явно перебирает ими, ступает по ковру и даже спотыкается раз, вот только не падает, даже не качается. Его будто несет на волнах.       – Финн, – произносит парень, усаживая Шнаппа на диван и опускаясь рядом, а тот глядит удивленно, хлопает глазами и неловко переспрашивает:       – Что?       – Финн, мое имя. Меня так зовут. Финн Вулфард, – потирая ладонью щеку, улыбается он. – Я рад, что ты цел.       – Ноа, и да, я тоже рад, – прикрывает глаза и откидывается на спинку дивана.       Сейчас, по прошествии нескольких минут, Шнапп уже чувствует, как боль разделяется. Как, помимо головы, болят еще правый бок и локоть на левой руке, оба колена и поясница. Как он вообще умудрился свалиться с этой чертовой лестницы? Хорошо, что нос еще не сломал. Он задумывается еще и о том, как так случилось, что вообще свалился, ведь рядом с ним явно никого не было, он помнит. Возможно, оступился.       – У тебя кровь, – голос из мелодичного и непринужденного превращается в твердый и сиплый, и Ноа открывает глаза, чтобы убедиться, что рядом все еще сидит тот кудрявый парнишка с легкой улыбкой, а не кто-то другой, чужой.       И да, рядом все еще Финн, вот только выглядит он явно иначе; без улыбки, с хмурым лицом, с алым проблеском в темных глазах. И холодом. От Финна веет морозом с колючим инеем, и у Ноа мурашки бегут по коже. Он поднимает руку и касается головы – интуиция подсказывает, что именно там рана, что нигде больше, и так и есть, на пальцах переливается темным алым кровь. Ранка на затылке совсем небольшая, да и крови не так уж и много, Ноа думает о том, что даже перевязывать ничего не надо, но все же насчет того, чтобы промыть ее антисептиком он задумывается. Финн на пальцы смотрит как завороженный, впрочем, как и сам Ноа, но Шнапп чувствует, что его взгляд иной; нечто другое, странное, непонятное. Нечто, из-за чего хочется поскорее избавиться от крови, стереть все ее признаки и вернуться к той беззаботности, которую покинули с этими кровавыми разводами на пальцах, но едва ли что-то получается.       – Я… я, наверное, пойду, – слишком грубо бросает Финн и поднимается на ноги, а Ноа хочется кинуть ему в спину упрек о том, что так поступать с искалеченным новым знакомым просто нельзя, но едва ли может собрать слова воедино, внезапно понимая, что с ним.       – Кажется, у меня сотрясение, – бормочет он тихо, но отошедший уже Финн слышит и тормозит. – Не уходи, пожалуйста.       Тот вздыхает и не уходит; укладывает Шнаппа по бок на диване и присаживается на пол рядом. Он складывает ноги по-турецки, руками опирается на край дивана и занимает все внимание Ноа рассказами о самых комичных случаях в его жизни, дожидаясь, когда тот придет в себя и головокружение пройдет. Слушать Вулфарда приятно и легко, а получать легкий щелчок по носу за прикрытые глаза и попытку уснуть, кажется таким естественным, что почти теплом согревает изнутри. И, кажется, будто познакомились не каких-то несколько минут назад, а давно, так давно, что Ноа и не помнит.       Шнапп смотрит на рассказывающего парня, на его прямой нос и кудрявые волосы, на глаза с проблеском алого, который больше не кажется галлюцинацией, который кажется чем-то удивительным в Финне. Он смотрит и чувствует, как сдавливает грудную клетку, захватывает дыхание и будто в сторону сносит. Конечно, Ноа чувствовал подобное и раньше – симпатия не нова, и его всегда захватывает во влюбленность быстро, почти топит в новом человеке. И сейчас ему не кажется удивительным то, что Финн начинает нравиться, потому что в нем нет, по мнению Шнаппа, чего-то, что могло бы оттолкнуть. Он кажется идеальным, чтобы понравиться с первого взгляда.       – Если ты попытаешься вновь закрыть глаза, мне придется решать эту проблему иным способом, – с очередным щелчком по носу, произносит Вулфард и улыбается так странно, так волнующе, что у Ноа мурашки бегут по коже.       – И каким же?       – Я пока еще не придумал, – улыбается еще шире и оглядывается на часы, висящие на стене в холле. – Чувствуешь себя лучше? Сможешь подняться к себе в номер?       Ноа кивает. Он и впрямь чувствует себя уже лучше; туман в голове рассеялся, мысли больше не утекают сквозь пальцы и тошнота больше не накатывает волнами. Он поднимается не без помощи Финна и в который раз задумывается о холоде его пальцев, неприятном, почти обжигающим кожу. Но так и не спрашивает, вместо этого улыбаясь ему мягко и благодарно, что тот соглашается еще и проводить вверх по злополучной лестнице.       – Как ты умудрился? Упасть здесь? – спрашивает Вулфард, и в голосе его слышится почти отчетливо легкое волнение, такое непривычное, не идущее ему.       – Не знаю, – пожимает плечами Ноа, – кажется, меня кто-то толкнул, но скорее всего я просто оступился. На этаже никого не было кроме меня, так что…       Преодолев все ступени, Ноа благодарит и еще около нескольких минут не решается попрощаться – Финн делает это за него и роняет фразу о том, что будет не против встретиться завтра, что несказанно радует Шнаппа. Улыбка расцветает на его губах, и даже боль по всему телу уже не такая острая.       – Только для того, чтобы убедиться, что тебе стало лучше, – подмигивает Финн и вместо привычного похлопывания по плечу, которого Ноа ждет, протягивает руку и пальцами проводит по щеке, дальше к уху и путает их в волосах. – У тебя… Может при падении запутался.       Он вкладывает в ладонь Ноа вытянутый из волос сморщенный и засохший цветок, крохотный, размером с одну фалангу пальца, почерневший и сжавшийся, казалось бы, еще больше в руках Вулфарда. Ноа глядит на цветок удивленно, не замечая хмурого взгляда Финна на находке и его судорожно сжатой руки. Прощаются они уже быстро, и какие-то секунды Шнапп еще смотрит вслед новому знакомому, прежде чем скрыться за дверьми собственного номера и зарыться в мысли о произошедшем, и о парне с необычайно холодными руками.