xi. понимание
3 октября 2019 г., 16:50
Страшнее этого, наверное, не было ничего в жизни Ноа; он чувствует, как чужая рука сжимает его предплечье, дёргает назад, заставляя затормозить, и с силой толкает вперёд. Шнапп не удерживается на ногах, падает на грязный влажный асфальт и не может думать ни о чём, кроме того, что этого просто не может происходить. Он ведь всего лишь поцарапался о какой-то засохший сук, крови не может быть так много, чтобы Финн потерял контроль. Но он потерял, и сейчас Ноа просто не знает, что делать — сбежать шансов нет никаких, а быть укушенным ему совсем не хочется.
Попытка подняться пресекается сильным толчком между лопаток, но сдаваться так просто Ноа не желает, отбивается от рук Вулфарда и предпринимает ещё одну попытку удрать. И хотя все его потуги ускользнуть оканчиваются провалом, отчаянье не накрывает с головой до тех пор, пока Вулфард не нависает сверху и не склоняется к шее, дыша тяжело, хрипло. Его горячее дыхание чувствуется на коже тысячей леденящих мурашек, ужасом, перекатывающимся по всему телу. Что же делать? Что же, мать вашу, делать?
Ноа зажмуривает глаза и ожидает дичайшей боли, потому что иначе с рядом таких острых клыков не будет. Он помнит; Финн когда-то говорил ему обратное, что жертвам обычно не так больно, как может показаться, будто приносит это удовольствие, но он помнит мужчину из 211, и тот явно не млел от наслаждения.
— Финн, пожалуйста, остановись, — получается полузадушенно, грубо и с надрывом, со слезами в голосе такими же, какие выступают на глазах, но Вулфард будто и не слышит — встряхивает свою добычу и…
Ничего. Ноа все ждёт, но ничего. Он будто просыпается от страшного сна, где всего этого и не было. Он не чувствует на коже чужого дыхания, не ощущает захвата и тяжести тела на себе, а потому спешит открыть глаза. Он все ещё лежит в переулке, на грязном влажном асфальте все ещё в испачканной с налипшими листочками одежде и глядит на звездное небо, куполом нависшее над ним. Шум до него доносится со стороны, и он тут же спешит подскочить; Финна удерживает Ник. Держит он его крепко, обхватив поперек груди и не давая даже шанса сдвинуться с места.
— Ты в порядке? — подаёт он голос, замечая внимание Ноа. — Живой? Он не ранил тебя?
Ноа качает головой и взгляда не отводит от алых глаз и острых клыков — Финн пугает, почти до остановки дыхания наводит ужас, потому что не только с лёгкостью может этими зубами прокусить кожу, может оторвать кусок, без сомнений. Ник встряхивает младшего брата в объятиях, чуть усмиряет его пыл и говорит что-то. До Шнаппа доносятся лишь обрывки фраз, но сердце уже от них начинает стучать быстрее.
— ... себя в руки, Финн. Это ведь… ты же не хочешь навредить ему, верно?
Ноа не верит, что это поможет; разве помогают уговоры дикого животного прекратить рвать свою добычу? Разве поможет это сейчас? Но помогает; Финн вцепляется пальцами в руки брата и опускает голову, шумно губами ловит воздух и бормочет себе под нос тихие, но настойчивые “нет, нет”.
Когда младший Вулфард поднимает взгляд на все ещё сидящего на земле Ноа, глаза его прежние и клыки острые неспешно скрываются, прячась вновь под губой. И это выглядит настолько завораживающе, что Шнапп не сразу слышит, что говорит ему Ник. А тот, все ещё удерживая Финна, кивает в сторону гостиницы, которая не так уж и далеко, в паре кварталов, и настаивает, чтобы он возвращался. Запоздало кивая, Ноа поднимается на ноги и плюхается обратно; колени дрожат, руки не слушаются, все кости вибрируют, и встать сразу просто не получается.
— Ноа… — попытки Финна заговорить Ник пресекает ловко, вновь встряхивая брата и отправляя Шнаппа, не отрывая от него взгляда до тех пор, пока тот не скрывается за поворотом.
***
Ноа не знает, что делать. Он неспешно бредёт по дороге, глядит себе под ноги и сжимает судорожно пальцы. Что сейчас произошло? Как теперь ему быть? Он глядит на свои грязные джинсы, на испачканные в земле и крови руки и едва сдерживает слезы. Обидно до скулящей боли в ребрах, потому что причиной всему стала нелепость, не иначе. Прижимая уже начавшую болеть руку к груди, он никак не решается взглянуть на рану. Ему кажется, будто, посмотри он на неё, то увидит не простую кровоточащую царапину с прилипшими травинками, а открытую рану, кишащую мелкими белыми червями. И потому юноша лишь плотнее жмёт ее к груди, сдерживает порыв рвоты и тормозит у одного из деревьев, когда ноги больше не могут нести. Он опирается плечом о кору, чувствует его влагу кожей и трёт невредимой рукой нос и подбородок — те тоже уже начинают болеть, и Ноа не удивлен, потому что болит всё тело, вопит сшибленными коленями и ободранными локтями, разбитым подбородком. И место между лопаток тоже болит — Финн ударил сильно, почти выбил весь воздух из легких. И Ноа сейчас едва сдерживается, чтобы не опуститься на землю и не расклеиться окончательно. Щеки горят так, будто у него лихорадка, и юноша трёт их ещё усерднее одной рукой, будто стараясь стереть ощущение мокрого асфальта, щекочущего дыхания Финна, того ужаса, что пришлось пережить. Доковылять до гостиницы у него получается успешно; в холле взглядом провожает только администратор и то его комментария по поводу того, что удержит штраф, если найдёт грязное полотенце, Ноа даже не слышит. Подняться по лестнице внезапно получается легко и даже не отзывается сильнейшей болью ни один сустав, но Шнапп всё равно боится, что снова свалится со ступеней. В зеркале в уборной его номера, Ноа не узнает себя — грязный, взлохмаченный, и бледный, чертовски бледный. Страх отпечатался на дне глаз, измазанное кровавыми разводами лицо не отражает почти ничего — он словно провалился глубоко в себя. Произошедшее словно подкосило, прибило к берегу понимание, что играет с огнём, что чуть не погиб по глупости. Скидывая грязную одежду, юноша отпаривается под горячим душем, подставляет лицо под струи воды и, наконец, позволяет себе взглянуть на рану, ставшую причиной потерявшего контроль Финна. На правой руке, тянущаяся от запястья до середины локтя, воспаленная и затянувшаяся уже тонкой корочкой, она выглядит безобидно, но Шнапп помнит, как она кровоточила, словно разодрана была вся кожа вплоть до изгиба локтя. Он касается раны пальцем, проводит по ровной линии и хмурится на волну боли. Ничего такого, ничего особенного, так почему же все пошло так? Он думает об этом, когда заканчивает с душем, и уже глядит на своё отражение в зеркале; чистый, но всё такой же бледный, всё такой же болезненный и растрёпанный, будто тетрадь с разорванными страницами. Он смотрит на небольшую ранку на подбородке, касается ее пальцем и боли не чувствует такой уж явственной, просто ноет ушибом, как и колени с содранной кожей и локти с лёгкими царапинами. Перерывая небольшую аптечку, собранную матерью специально для него, Ноа не знает, стоит ли залеплять ранку пластырем, оставить ли все так, как есть, и пока думает, обрабатывает все ушибы антисептиком и перевязывает бинтом глубокую царапину на руке. У него получается не особо красиво, с торчащими нитками, но надёжно, а большее юношу и не волнует. Ощущение того, что все делает на автомате, не проходит; будто во сне, растягивающимся нугой, долгом и скучном, вязком подобно смоле. Заворачиваясь в одеяло и щекой прижимаясь к подушке, Ноа все ещё глядит на свою уже перебинтованную руку, все ещё касается ее пальцами и думает о том, что было бы, не появись там Ник. Что было бы, вцепись Финн в его шею. Был бы он все ещё здесь? Так и лежал бы на той улице? Ноа вздыхает, поджимает ноги и укрывается с головой, чувствуя, как привычный уже, но пугающий сегодня вдвойне взгляд в окне впивается в него. Айви, припоминает Ноа слова Вулфарда, но едва ли заботится сейчас об этом. Пусть та наслаждается происходящим вдоволь, ему все равно.***
Утро для Ноа Шнаппа не наступает — без конца длится вчерашний день, словно беря себе ещё одну смену. Юноша не спал, но и не решался лишний раз перевернуться; смотрел на окно, на собственные руки, на стены и потолок, но не смыкал глаз, зная, что увидит — Финна с острыми клыками. Он не поднимается с постели и игнорирует пару входящих сообщений, как игнорировал ночью, дрожа от ужаса, довольные смешки из-за окна. Сейчас же, будто апатия поглотила, затопила его, и не выплыть — наполнила внутренности, и не избавиться. На ноги его, хотя, поднимает Митчелл. Он заглядывает в номер, когда солнце уже в зените, и хмурится, обнаруживая юношу в постели. Это воскресенье и единственный выходной мужчины среди недели, и Ноа помнит, что они планировали провести этот день вместе, потому что почти все остальное время Ноа посвящён себе, а, если быть честным, в небольшом городе подобного типа мало чем заняться подростку. И сейчас, глядя на нахмуренного отчима, юноша в полной мере понимает, что, даже если не хочет, он просто обязан подняться. — И в чем же дело? — спрашивает его Митчелл, опираясь на дверной косяк и наблюдая за тем, как Ноа заторможено поднимается и бродит по комнате, в поисках более чистой одежды. — Ты во сколько вернулся вчера? — Не так уж и поздно, ещё даже одиннадцати не было, — произносит юноша, натягивая свитер. Он не знает, что говорить, если вопросы продолжатся, он едва ли продумал достойную отмазку, но Митчелл не спрашивает, и Ноа выдыхает спокойно. Подбирая с прикроватной тумбочки бумажник и телефон, юноша направляется к выходу и тормозит, когда рука отчима сжимает его плечо. Митчелл смотрит внимательно, хмурится и кивком головы указывает на подбородок: — Это ещё что такое? Ты, должно быть, шутишь, — голос его звучит с толикой насмешки, но все же обеспокоено, и Ноа слегка поводит плечами. — У тебя бывают дни, когда ты не разбиваешь себе что-нибудь? — Я тоже задаюсь этим вопросом, пап, — вздыхает Ноа, растягивая губы в улыбке, первой за этот день. Они выходят из номера, и Ноа судорожно оглядывается; сначала окидывает взглядом коридор, потом глядит в сторону 211 и на лестницу — пусто. Возможно, братья Вулфард уже спят, и опасаться встретить их в такое время — напрасно, но поделать с этим Ноа ничего не может. — Что случилось-то? — спрашивает Митчелл, когда они покидают гостиницу, направляясь в сторону Уиллоу-стрит. — Упал, ничего нового, — немного скомкано выдавливает из себя Ноа. Идти в уже знакомую и привычную закусочную он не хочет — боится случайно наткнуться на Финна или кого-то из его гнезда и потому говорит о своём желании сменить место завтрака сегодня отчиму вскользь, и тот пожимает плечами. — Что-то случилось там? — спрашивает Митчелл, чуть хмурясь. — Это ты там “упал”? — Что? Нет! Нет, пап, я упал на улице, и это была случайность, а там… — Ноа раздумывает, какое бы оправдание придумать для того, чтобы отчим поверил, но этого не требуется — они уже сворачивают с дороги и направляются в другую сторону от кафе-закусочной “У Стиви”. — Ладно, — переводит тему Митчелл, — а теперь расскажи, чем же ты занимаешься в этой дыре, пока я работаю…***
Сказать, что устал за день, Ноа не может; они с отчимом обошли, кажется, половину города, заглядывая в разные интересные места, посещая сомнительной важности памятники и заворачивая лишь в один музей, что попался им на пути — старого уотервилльского завода по обработке дерева. Ноа там понравилось, да и Митчелл оказалось не так уж и мало знает про столярное дело. Вернулись они уже ближе к вечеру, и Шнапп даже не беспокоился, что может встретить Финна или его брата — прогулка с отчимом отвлекла настолько, что и подзабыл даже, что что-то его беспокоило. Сейчас, поднимаясь к себе в номер и заваливаясь на кровать, Ноа вытягивается, разминает гудящие мышцы и прикрывает глаза. Не спавши всю ночь, глаза сейчас просто слипаются, и юноша перекрывает их, надеясь, что сегодня уснет без сновидений, без ощущения пристального взгляда на спине. И так и происходит; он сворачивается на одеяле, подминает под себя подушку и засыпает почти мгновенно, едва ли заботясь о том, что лёг в одежде. И, возможно, он и проспал бы так до самого утра, возможно, даже до полудня, но стук в начале десятого будит его, не давая даже толком осознать, что день всё ещё тот же. Ноа поднимается с постели нехотя, надеется, что ждать его не будут и уйдут, но спустя мгновение стук продолжается, и юноша недовольно плетётся к двери. На Финна это не походит; Шнапп уверен, что тот будет стучать робко, будто извиняясь, но признаться, он вообще сомневается, что тот появится на его пороге, особенно после того, как его брат спас Ноа. Он помнит, что Финн говорил ему о гнезде, и о том, как они защищают своих членов и не желают оставлять в живых свидетелей их существования. А Ник — часть гнезда, и без сомнений… Настойчивый стук прерывает поток мыслей, и Ноа делает глубокий вздох, прежде чем дернуть за ручку двери и приоткрыть ее слегка. На пороге стоит Николас Вулфард в темно-синей водолазке и простых джинсах свободного покроя. Он выглядит таким же взлохмаченным, как и Финн, и, приглядываясь, Ноа не уверен, находит ли он сходства между братьями или отличия. Позади Ника Шнапп замечает и понурую голову Финна, и ужас и понимание приходят к нему с секундной заминкой — это явно не к добру, раз они оба здесь. Сердце почти выскакивает из груди, отстукивает молотом в висках и, возможно, будь Ноа чуть пободрее, ему бы хватило ловкости захлопнуть дверь прямо перед лицами вампиров, но ему не хватает — Ник перехватывает дверь и сдерживает без особых усилий, не давая парню закрыть ее. — Привет, Ноа.
