Out of luck

Поодиночке мы смогли расправиться со всеми акумами. Я предотвратила угрозу погружения Парижа в царство Аида, а также «потолковала» со своей копией (женские бои — ничего интересного). Нуар тем временем остудил горящего в буквальном смысле Пиромана и утихомирил Подрывника. Вместе мы столкнулись лишь в небе, продолжая в упор не замечать друг друга и пытаясь оседлать последнюю акуму — Эльфинатора, чья бабочка спряталась в одном из зубов дракона. Нуар выставил шест поперёк челюстей, не позволяя пасти захлопнуться, а я полезла внутрь (не в первой Ледибаг лезть в чью-то зубастую пасть). Пара секунд поисков, сломанный зуб, очищенная акума, слой растворяющей тёмной ауры, стирающей творение Бражника — и вот мы с напарником в свободном падении летим вниз. Я подхватываю Кота за руку, который уже держал перепуганного подростка-геймера, и с помощью йо-йо благополучно опускаю нас на землю. Юноша поспешил убежать, а мы… У Ледибаг и Кота Нуара были причины задержаться. Мы оба пытались отдышаться и сделать это как можно тише — не хотелось лишний раз привлекать внимание друг друга. Стоя спинами, мы пытались хотя бы краем глаза взглянуть назад, но каждый раз рывком возвращались в исходное положение. Весь энтузиазм, что придавал нам обоим сил побеждать врага за врагом, словно улетучился. Слова, так тщательно подбираемые для этого момента, прогоняемые в голове по десятку раз каждый вечер, потеряли смысл. Хрупкость момента, который мог разбиться от любого звука, могла поддерживаться только жестами тела и мимикой лица. Хоть музыка порой и проще слов — как говорил Лука, и с ним не поспоришь — зато складки на лбу, взгляд, ямочки на щёчках — мимика в своих отдельных элементах и в их совокупности способна донести не только смысл слов, но и искренность чувств. Пока мы сражались с акумами, число которых было сопоставимо с месячной нормой, на город опустилась ночь. Париж погрузился в мрак — видимо, один из злодеев успел напакостить на электростанции. Остаётся ждать, пока сила Созидания доберётся до неё, а с учётом всех повреждений будет настоящим чудом, если это произойдёт до восхода. Таким самый романтичный город ещё не видел, пожалуй, никто. Жилищные массивы, памятники, соборы, киоски и лавочки, оставшись без подсветки, стали однообразными чёрными силуэтами, сливающимися в сплошную стену на фоне тёмно-серого неба. Небосвод же с каждым брошенным на него взглядом наполнялся мигающими звёздами, устилающими его беспорядочной россыпью. От каждого такого небесного огонька становилось чуть светлее в целом и чуть теплее на душе, но всё же до солнечных лучей звёздному блеску было далеко — полумрак всё ещё окутывал город. Я даже рада акумам за это — во тьме будет сложнее разглядеть моё испуганное и уже несколько влажное лицо. Молчать вечно нельзя — в лучшем случае мы потеряем друг друга, в худшем — весь мир. С этой мыслью я решительно повернулась к Нуару. Вместе с тем сердце пропустило два удара, заставив удивлённо раскрыть рот и широко распахнуть глаза. Во-первых, Нуар уже смотрел на меня с высока, и невесть знает сколько. Во-вторых, когда я обратила внимание на его тоскливый взгляд, то вспомнила, что у котов отменное ночное зрение. Весь мой фокус полетел к чёрту. Я быстро отвернулась, теперь уже ощущая тяжесть зелёных глаз на своих плечах. Вместе с тем взгляд напарника словно веял холодом, отчего я несколько поёжилась и приобняла себя за плечи. И более ничего. Абсолютно. За время, что я простояла, щёки полностью высохли, а дыхание вернулось в норму. На протяженни всего этого момента я ожидала, что он бросится ко мне, утешит и меня, и себя, подхватит на руки, я разрыдаюсь, а он начнёт нежно нашёптывать, что всё позади и лить слёзы больше не придётся. Но и по прошествии минут семи ничего так и не произошло. Видимо, я наивно посчитала, что всё будет чудесно, точь-в-точь, как показывают в кино и пишут в книгах, как окрылённо рассказывают те, кто никогда не сталкивался с чем-то подобным и кто переживает всё это день ото дня. В нашем распоряжении был весь город, но и в полностью безлюдном Париже нам было тесно. Ощущая присутствие друг друга, мы начинали робеть и стесняться непойми чего, словно и не сражались плечом к плечу каждый день. Смешанные чувства, ища словесные формулировки, всё ещё насильно сдерживались в районе сердца. Но стоять вечно в молчании невозможно — рано или поздно кто-то всё равно заговорит. Вероятно… И вновь я повернулась к Нуару, но уже без такого напора и рвения, и повстречала лишь чёрную фигуру, сидевшую на бордюре на фоне не менее чёрного города. Он неотрывно смотрел вниз, слово задумавшись, и не обратил на меня внимания. Воздух начал наполняться предрассветным туманом — в столь раннее время большинство всё ещё спит и не замечает подобного, либо вовсе не придаёт этому значения. Но в такие животрепещущие моменты начинаешь видеть гораздо больше, чем доступно глазу. В дымке стали проскальзывать столь многочисленные воспоминания Маринетт и Ледибаг, в которых фигурировал и Нуар: здесь он просит Дюпэн-Чэн помочь ему добыть карандаш Злолюстратора, вот тут он уносит меня из-под лучей робота Геймера. Но затем поднимается лёгкий ветер, и туман начинает завихряться, показывая новые образы: теперь Нуар откровенничает с Ледибаг на крыше, которую сам же и оформил для романтической встречи, а здесь он с неестественной улыбкой просит поцелуй, уверяя, что это для спасения Альи, которую схватила Королева прайм-тайма… Напоминание о точке невозврата заставило нахлынуть новую волну слёз. Но теперь они проливаются не среди ночи и не в тихом одиночестве, теперь они не результат двойной ошибки — они есть частицы искреннего счастья от того, что эта встреча состоялась. И если бы не воля судьбы (и чутка безалаберности Кота), то, кто знает, сколько бы мы ещё продолжали обожать и одновременно бояться друг друга.

***

«Привет»

Ледибаг робко прошлась к краю дороги, не отводя от меня заплаканных глаз, по которым можно было прочесть историю их хозяйки за прошедший месяц. У меня никогда не было в этом опыта, но почему-то в голове так и всплывали образы девушки с растрёпанными волосами, скрючившейся на незаправленной кровати в обнимку с подушкой. Ею овладело отчаяние и непонимание: она выходила победителем из битвы с любым творением Бражника, но вся радость от предыдущих побед была с лихвой перекрыта горечью одного единственно поражения. И если бы не цена, которую пришлось заплатить за этот проигрыш, в жизни Ледибаг кардинально ничего не изменилось бы. Сейчас же она слаба как физически, так и душевно, и выиграть ей помогло не иначе, как чудо. Ну и капелька ярого желания стать такой, как прежде, и вернуть всё на свои места. — Давно не виделись, Миледи, — чуть приулыбнувшись от собственной шутки, ответил я. И если делать выводы по одним лишь глазам человека весьма опрометчиво и довольно неточно, если всё, что я предсказал с действительностью никак не связано, то о своём состоянии я мог судить более чем достоверно. Но только я услышал её голос, только я почувствовал напряжёние её голосовых связок, только кошачий слух уловил дрогнувшие звуки, умело прикрытые выдохом, до меня дошло осознание… Каким же я был идиотом! Я сделал хуже нам обоим. Считал, что плохо только мне, что каждый прожитый день без неё даёт ей возможность прожить один день в благополучии, спокойствии и с улыбкой на лице. Но на наших лицах не красовалось ничего, кроме сверкающих капель слёз. И вновь мы погрузились в тишину, словно продолжая игнорировать друг друга, даже находясь на расстоянии двух метров. — Мы… Мы хорошо сегодня поработали, — полувопросом сказала она, рассматривая асфальт под собой. Пора всё исправить. Пора признать свою ошибку и попросить прощения за всё ей перенесённой, надеясь на милость Ледибаг и звёзд. Время лечит. Время затянет любую, даже такую ноющую рану — я понял это спустя год после того, как пропала моя мама. Поначалу я никак не мог ужиться с мыслью, что больше, наверное, никогда не встречу родного человека. Но со временем я стал вновь радоваться мелочам, улыбаться и жить не с идеей собственной обречённости, а с мыслью, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на размышления, когда необходимо действовать. Эта рана, может, и затянулась, но сейчас у Нуара и Ледибаг на сердце по одинаковому шраму. Затягиваясь, они болезненно кровоточат, давая о себе знать, но полностью от них избавиться никогда уже не получится. — Пожалуй, — наконец, вымолвил я, опасаясь ненароком произнести что-либо лишнее. Атмосфера между нами словно наполнилась водородом — дышать и говорить с каждой секундой становилось тяжелее, а любое неосторожное слово или поступок могут дать искру, от которой вспыхнет всё вокруг. Боковым зрением я заметил движение с её стороны: она повернула в мою сторону голову и пару мгновений выжидающе сидела неподвижно, активно водя взгляд из стороны в сторону по всё ещё тёмному Парижу.

Ну, так что… До встречи?

Какая-то неестественная сила удержала меня на месте — лишь на секунду нервно сощурился правый глаз — в то время как я готов был просто закричать. Это край — упустить её сейчас, значит внушить ей, что Нуара всё устраивает и ничего менять он не собирается. Но язык, присохший к нёбу, не позволял даже мяукнуть, а тело решительно не собиралось делать какие-либо движения. Как следствие, Ледибаг, упираясь руками о колени, встала и осмотрелась, будто бы желая зацепиться мыслями за что-нибудь отличное от Нуара. Но город, как назло, продолжал пустовать, напоминая о своём существовании только в те моменты, когда Луна показывалась из-за облаков и освещала металлическим светом окружение. — Прощай, Нуар. Я провожал её взглядом. Она начала неспешно удаляться, её силуэт, как и моя вера в лучшее, с каждым стуком каблука об асфальт уменьшался, грозясь полностью раствориться в густом городском мраке. Однако она не спешила воспользоваться йо-йо, словно ещё сомневаясь в правильности событий. И здесь я, наконец, разделил её мнение. — Ледибаг! Я встал и сделал шаг в её сторону. Напарница уже отошла от меня шагов на двадцать, но на оклик отреагировала моментально, развернувшись в полоборота. В её глазах снова загорелся голубой огонёк надежды, до этого казавшийся навсегда утраченным. И с каждым моим последующим словом этот огонёк перерастал в ослепительное свечение, заставляя Ледибаг с каждым моим словом улыбаться всё шире и шире. — Я идиот, Ледибаг, слышишь? Мне совестно за то, что я обманывал сам себя, мне ужасно стыдно за то, что моя безответственность сегодня чуть не превратила город в пустыню… Рой волшебных божьих коровок продолжал своё нелёгкое дело. За моей спиной из груд мусора появлялись дома, из досок — сломанные скамьи, вытоптанные газоны снова обрастали травой. -… я осознал, что обманывал тебя — ту, которая всегда была ко мне так приветлива. Но больше всего меня терзает то, что я заставил тебя страдать… Вместе с восстанавливающимся окружением в город вернулось электричество. На заднем плане всполохами стали зажигаться вывески магазинчиков, неоновые подсветки витрин и уличное освещение. Эйфелева башня вновь стала мерцать на фоне плавно светлеющего неба. Дело шло к утру. — Я не в праве умолять тебя простить меня — подобный удар в спину забыть невозможно. Всё, о чём я прошу — дать второй шанс. Каждый из нас способен ошибиться и каждый может сделать это не один раз, но ведь главное — признать свои ошибки, стараясь больше никогда подобного не допустить… Мне хотелось продолжать. Очень хотелось рассказать ещё о многих вещах в этом мире, о которых я ненароком думал на протяжении прошлого месяца и о которых способен был говорить часами. Но я запнулся, решив для пущей искренности поднять глаза на напарницу. Она приоткрыла рот, видимо, чтобы продолжить или просто радостно воскрикнуть. Но как бы там ни было, Ледибаг сомкнула губы, протёрла шею, а затем, вдохнув, выкрикнула — не так сильно, чтобы её эхо разносились на самой окраине Парижа, но и достаточно громко, чтобы отчётливо уловили обе пары моих ушей. Насколько же она немногословна. Зато в её речах, бедных на слова, всегда можно найти настоящие эмоции. И это то немногое, что я узнал за прошедшие тридцать дней. — Мы оба были идиотами! Напряжение моментально спало. Окутавшая лёгкость грозила подкосить ноги, но у меня получилось устоять. Забросив шест себе на плечи, я не смог не выдавить преждевременный смешок. — Не значит ли это, что мы созданы друг для друга? — так же громко выкрикнул я в городскую пустоту. Она сдавленно рассмеялась — видимо, как и я, ещё не верила, что всё позади. Обтянутая в красный латекс рука смахнула пару мелких слезинок. Я расставил руки в стороны и виновато вжал голову в плечи, робко приглашая её в примирительные объятия. Напарница в припрыжку направилась ко мне. Но на последнем шаге что-то пошло не так — Ледибаг, не сломившуюся под атаками сразу пяти акум, остановила неровность в дорожном покрытии. Замахав руками в поисках равновесия, она нашла его в моих ладонях. — Вообще, танцор из меня не очень, — то, как мы сейчас стояли, действительно походило на танец, — но если ты так настаиваешь… Теперь это, пожалуй, её самая любимая шутка.

Обними меня, обними меня, обними Так ласково и не отпускай… Обними меня, обними меня, обними Так ласково и не отпускай… Обними меня, обними меня, обними Пусть твоя весна придёт… Обними меня, обними меня, обними Так ласково и не отпускай… Обними меня, обними меня, обними Так нежно и не отпускай… Обними меня, обними меня, обними Пускай твоя весна придёт…