Больше никогда

Светлые ресницы дрожат. Отабек видит, как бьется жилка на виске, когда Юра сжимает пряди его волос, оттягивает назад, любуется, а потом проходится тяжелым дыханием по кромке уха. Стон. Боль и удовольствие. Все это бьется под кожей, нарастает, становится ярче: так солнце, встающее над городом, разгорается все яростнее, посылая луч за лучом в окно их комнаты. Они долго ждали. Между «давай дружить» и «я не могу без тебя» как будто целая вечность прошла. Юра помнит, как Отабек словно невзначай тронул его холодную руку. Юра тогда непонимающе отдернулся, зарделся, спрятал лицо за волосами и капюшоном — он точно знал, что так нельзя, и верил, что у Отабека такого и в мыслях быть не может. Простой казахский парень должен стремиться к таким же простым, но от того не менее важным целям: жена, дети, спокойная семейная жизнь… без вот этого всего. Без лишних проблем. А то запретное, немыслимое, что творилось у Юры в голове — и должно было остаться только у него в голове. Его семнадцать лет запомнились как бесконечные часы в ожидании человека, при виде которого сердце начинало биться чаще, как короткие взгляды, как суматошные, невнятные, сладко-горькие мечты — и как одно-единственное случайное прикосновение. То ли было оно, то ли не было — и не поймешь. Отабек помнит, как неслись непривычные для него гигабайты слов, как тянулась в трубке томительная недосказанность, как в глазах и жестах читались страхи и опасения. Ему долго пришлось бороться с этими внутренними «нельзя» Юры, прежде чем удалось добиться первого поцелуя. Отабек не хотел спешить — и, наверное, если бы он выдержал характер до конца, все вышло бы куда лучше. Хотя, может, и нет — как знать… Получилось, как получилось. Вечеринка в честь оглушительной победы Юры на очередном чемпионате — нарушенный запрет тренеров на алкоголь — и... Они едва успели дойти до гостиничного номера: Юра не отлипал от Отабека, шептал непристойности, каждым движением провоцировал на большее. Отабек старательно отводил его руки, целовал скулы, шею, тихо молил: «Не надо, Юр». Юра бился, как мотылек, который сам прилетел на свет. Он не собирался ждать своих восемнадцати, не нужно ему было красиво и медленно — он требовал здесь и сейчас. Он перешел на крик, он расцарапал плечи Отабека, он, не стесняясь, заявлял: «Я хочу. Тебя хочу! Несмотря ни на что». Отабек хрипел в ответ, прижимая Юру к постели: «Я тоже хочу… тебя… но так нельзя!» Юра помнит, как так и не смирился с собой, как ловил отовсюду презрительные реплики в адрес открытых геев — и казалось, что все это летит в него. Тогда подумалось: может же быть по-другому — чтобы не болело, не кровило, не выворачивало наизнанку. Он уже достаточно большой, чтобы любая девчонка, не задумываясь, легла к нему в постель. Да что там легла — запрыгнула! Вон хоть та безголовая фанатка, припершаяся к Ледовому дворцу… Но боль никуда не ушла — стало только хуже. И когда теплые губы Отабека вновь накрыли его — легкие сковал холодный страх. Юра чувствовал себя грязным и лживым. Отпрянул и сам признался: «Я переспал с Таней». Да-да, ему еще хватило мозгов познакомить ее с Отабеком… Хотелось бежать, смыть с себя то ли стыд и безумие измены — то ли свою неправильную, запретную любовь. Отабек помнит, как простил. Потому что уже не мог по-другому. Потому что Юра был его… наркотиком, мыслями, дыханием и жизнью. Снова потянулись бесконечные хождения вокруг да около, снова пришлось сражаться одновременно с собой и тараканами в голове Юры. Уже много позже, сидя на питерской крыше, они с Юрой смотрели на неровный квадрат двора под их болтающимися ногами. Провожали закат, прижавшись плечом к плечу, и горстями собирали звезды, как воспоминания минувших лет. Мириады искр светились у них на ладонях — и, угасая, превращались в угольную пыль, которая темными хлопьями оседала на асфальте далеко внизу. Над городом занимается рассвет. Еще один вздох, и резкий толчок. Сильно и глубоко, так, что обоим становится тяжело дышать. Потому что дышать теперь можно только друг другом — разрывая губы в клочья и слизывая кровь. Проваливаясь друг в друга — потому что по-другому уже никак. Столько времени впустую, порознь — а значит, больше их никогда не разорвать, не расцепить. Отабек видит, как Юрка вытягивает из-под себя зажатую руку, упирается в изгиб локтя носом, стонет протяжно, а потом впивается в запястье зубами. Отабек вздрагивает всем телом и на чистых инстинктах вбивается еще глубже, понимая, что это, наверное, уже слишком — но сил остановиться нет, как и желания. Он приникает щекой к щеке Юры, ловит алый отблеск на тонком запястье и заполошно шепчет: — Тшш… Я сейчас… — голос словно сам не свой. Как в незабвенной песне, где «над нами километры воды». Но Отабек все равно продолжает: — …остановлюсь. Юра мотает головой. Свободной рукой перехватывает его за шею, еще сильнее прижимаясь к груди. Выгибается назад, будто хочет провалиться в Отабека, слиться с ним, стать одним целым. Отабек, словно в замедленной съемке, видит, как Юра моргает, как капля пота блестит на его виске, как слезинка срывается с влажных ресниц и зубы размыкаются, оставляя на запястье уже побагровевший след. Отабек хочет зализать всю его боль, унять, чтобы и следа не осталось — но по дрожащим и припухшим губам читает одно только слово: «Нет». Они просыпаются и засыпают в объятьях друг друга. Хочется, чтобы ночь никогда не кончалась, а день вечно маячил где-нибудь в далеком «через час». Они прорастают друг в друга венами и артериями, они дышат одними легкими на двоих. Чтобы больше никто не мог их разлучить. Даже они сами.