одна четвёртая чувства

Скрежет открываемой двери по бетону, тихие шаги в тёмной комнате без окон, которую освещала только одинокая лампа, на голом шнуре раскачивающаяся под потолком. Сколько бы я не пытался поднять голову, та взорвавшись осколками боли, вынудила оставить эти бесполезные попытки, и вновь прижаться липкой от крови щекой к холодному полу. Я не мог видеть, кто вошёл, но вариантов и так было не много и лучше узнать свою судьбу по мере её проявления. — Уже очнулся. Я рад. – От его тона я скривил свои разбитые губы в вымученной, озлобленной ухмылке. – Знаешь, Гилберт, наверно Бог тебя не любит, потому что сегодня меня пытались убить наверно около шести раз и в итоге лишь поцарапали. – Как же я ненавижу этот мягкий, обволакивающий голос, как терпеть не могу эти вечно холодные, ровные слова, каких усилий мне стоило выносить эту боль. – Встань. — А не пойти бы тебе нахуй?! – Не собираюсь быть его послушной овцой, даже сейчас и даже здесь! Гордость всегда помогала мне преодолевать боль, поможет и сейчас! Не дождавшись никаких действий со стороны меня любимого, Брагинский решил исправить ситуацию. Сильный удар ногой под грудную клетку, заставил меня закашляться, выплёвывая кровь на холодный камень. Рёбра жалобно затрещали, боль по сшитым нитям пронеслась в мозг и обратно по всем клеткам тела. За первым ударом последовали ещё по почкам, по рукам, по желудку. Теперь по губам стекали багровые струйки, кости ломались, тишину комнаты нарушали только удары. Как же все-таки невыносимо больно, он не закричу, не попрошу о пощаде. Ни за что! Пытаюсь подняться, опираясь на дрожащие руки, но от очередного удара падаю обратно, на бетон, вывихнув неудачно поставленную кисть. — Я могу это остановить. Ты же знаешь, чего я хочу. – Голос такой обманчиво-добрый, мелодичный и жестокие глаза пытаются казаться нежными, но красоту множества смертей не стереть с роговицы, не спрятать за слезами. Как не спрятать и моего страха, но не перед ним. — Хоти дальше! Я резко вскочил, от чего белая пелена заволокла глаза и разум, и наотмашь ударил по лицу. И без того разбитые костяшки стали выглядеть ещё плачевнее. Проведя ладонью по разбитым губам и скуле. На его лице появилась усмешка и, вытащив из-за пазухи зелёных военных штанов револьвер, направил его на мою грудь. Как же предсказуемо! Помещение разрезал глухой звук выстрела. Я замычал, судорожно зажимая рот рукой. Хоть и привык терпеть боль, но всё равно…. От простреленной ключицы вниз устремились потоки липкой жидкости. Пол приобрёл грязно-красный цвет, поблёскивающий в неярком свете лампы. Я, дрожа, сполз по стенки и повалился на колени. Россия присел на корточки рядом со мной, а после минутного молчанья, с лёгкостью впечатал моё далеко не хрупкое тело в стену, прижав коленом, чтобы точно не упал. — Я надеялся, что ты образумился, а ты остался таким же. Жаль. – Как же меня бесят эти его слова! Можно подумать, он изменился! Нет, потому что мы не можем измениться, как бы сильно не хотели! Меняется мир, окружающие, может поменяться наша внешняя оболочка, но не наполнение. Внутри мы всё тоже! — Надо меньше надеяться! Протягивает руку куда-то за спину и вытаскивает моток колючей проволоки. Кончики губ сами собой растянулись в усмешке, неужели ты хочешь меня этим напугать! Ты же знаешь,я видел вещи и похуже. Ты аккуратно разматываешь моток и один конец аккуратно зажимаешь в руке. Подносишь проволоку к ключице и продеваешь через отверстие от пули. Болезненно зашипев, смотрю в твои лиловые глаза и в них как всегда усталость, безразличие, последнего я просто не понимаю. Что, Россия, устал от этой бесконечной игры, устал видеть мою боль?! Ну так смотри, мучайся! Ненавижу тебя! Шипы медленно входят в кожу, наматывая круги по моему плечу, плоть медленно расходится, оставляя рваные края раскрытыми. Домотав оставшуюся проволоку на локоть и кисть, ты опять чему-то улыбаешься, наверняка наслаждаясь моей беззащитностью! Склонив голову к самой шеи и опалив своим горячим дыханием, медленно проводишь шершавым языком по ней, останавливаясь на набухшей вене и прикусив её. В этот момент у тебя такая довольная рожа, что сумев всё-таки вырваться из твоего захвата, я ещё раз заехал тебе по лицу по тем же самым ссадинам, размозжив костяшки теперь уже до костей. Жжёт, но чёрт, как же приятно видеть твою ответную боль! Вскакивая, пытаюсь добраться до двери, но за спиной щёлкает остановивший вращения барабан и звучит очередной выстрел. Кричу. Кричу, потому что сдержаться невозможно! Падаю. А ты подходишь и носком сапога переворачиваешь меня на спину. — К чему эти попытки Гилберт? Всё равно не убежать. — Ты слишком самоуверенный! Сволочь! — Как знать. Ты медленно наступаешь на простреленное колено. Кости хрустнули и ещё один громкий вскрик наполнил пустую комнату. Сломавшись, кости больше не задерживались внутри и по очереди выходили наружу, разрывая кожу по мере того, как сапог Ивана приближался к бетонному полу готовый в конец раздробить мою ногу. — Блядь, сука! – Пытаюсь спихнуть твою ногу с моего колена, но безуспешно. А ты наклоняешь свою голову ко мне и впиваешься в мой рот, размазывая мою кровь по нашим губам. Не позволю! Ненавижу! Ты снова бьёшь меня по лицу, зализывая прокушенную губу. Чёрт, как же больно! Вновь толкаешь меня к стене, от чего спину начинает покалывать. Обводишь пальцем опаленные края раны, подушечкой поглаживая проволоку, останавливая около места, где сталь входит в кожу. На твоём лице опять эта ненавистная улыбка, а кончик пальца вошёл в отверстие от пули прямо поверх шипов. Кричу, потому что на всё уже похуй! Перед глазами пляшут жёлтые блики с чёрной каёмкой, кровь чётко отстукивает бешеный ритм где-то в висках. Пытаюсь отвести твою руку, но ты лишь глубже проникаешь, дотрагиваясь до вен изнутри, ногтём разрывая кожу…. Сознанье начинает покидать меня, но лишь на какие-то секунды, с садистским удовольствием возвращаясь снова и снова, открывая взору его красивое лицо. И как в воде, расплывчато видна его рука, поднесённая к моему лицу. С порезанных о шипы пальцев стекают каплями тёмно-красные слёзы, которые он стирает на свои и мои губы и вновь целует, целует властно, с каким-то отчаяньем. Неужели тебе знакомы такие чувства? А я плохо понимаю, что надо делать, просто падаю в твои объятия и приходит, наконец, спасительная темнота…. Какое странное ощущение, нет, вполне обычное, но не для меня. Спокойно. Тепло и спокойно и кто-то заботливо гладит по спутанным от засохшей крови волосам. Такие тёплые руки…. Глаза распахиваются и вокруг всё та же тёмная комната, бетонный пол с тёмными багровыми пятнами. — Ненавижу! – И гладкие стены отвечают уничтожающим эхом. И никого, пустота! Подняться не даёт сломанная нога. Но я не уступлю, я не сдамся, я обязательно сбегу и тогда убью тебя, Россия, потому что ненавижу тебя больше всего в этом грёбаном мире! Под босыми ногами скрипит мокрая от росы трава, ветер врывается в легкие, болящие от продолжительного бега. Ты был слишком самоуверен, как я тебе и говорил, идиот! Я тебе не жалкая пешка, которая согласится на всё после пары царапин! Я всегда был королём! Ногу при каждом шаге пронзает ужасная боль, отдающаяся по нервам во всём избитом теле. За три недели кости только поверхностно срослись, но я не обращаю на это внимания. Ветки деревьев стегали по шеи и впалым щекам, часто спотыкаюсь из-за торчащих сучьев, коряг и скользких кочек. По лесу хорошо разносятся звуки, и я слышу, как где-то далеко позади, ломаются небольшие засохшие деревца под копытами твоей лошади. Но мне не страшно! Не сейчас! Кроны деревьев настолько густые, что сквозь них едва пробивается яркое летние солнце. Я ориентируюсь здесь намного лучше тебя, надо только добежать до видневшихся совсем близко небольших гор, и я свободен, там ты меня не достанешь, как бы сильно не хотел! Осталась пара километров…. Я выбежал на луг совсем рядом с границей, яркий золотой свет на мгновение ослепил глаза. Добежав до середины, остановился. Остановился и рассмеялся, звонко, громко. Наверно так и сходят с ума! Я упал на мягкую траву, проводя по ней ладонями, оставляю на зелёных стебельках алые капли, грудь быстро вздымается. На голубом небе ярко-ярко светит молочно-жёлтое солнце, и я неотрывно смотрел в самый центр, смотрел пока из глаз не потекли слёзы. Как это глупо: лежать под таким огромным небом, смесятся и плакать. Как же я ненавижу тебя Иван! Конское ржание послышалось совсем неподалёку. Надо встать, бежать, скрыться…. Но я не хочу. Почему? Не знаю! На место ярости и раздражению пришло счастливое безразличие, спокойствие, как в том сне, когда меня обнимали чьи-то руки…. С самого детства понял, какая хорошая штука – самовнушение. Действительно самообман правит этим миром, да и мной тоже. Надежда, справедливость, вера – всё это лишь самообман! К чему это, а к тому, что я слишком многое заставил сам себе поверить. Как же ярко светит солнце…. Где-то рядом послышались приближающиеся шаги. И я вновь вижу твою улыбку. — Как видишь, Гилберт, от меня нельзя убежать. Сейчас он меня убьёт и последние, что я увижу, будет небо и его улыбка. А ещё его удивительные лиловые глаза. Поскорей бы. Я слишком устал ждать. — Это лишь твоё мнение, урод! Все эти слова — уже привычка. Россия взводит револьвер. Почему, почему я не убежал? Почему сдался? Почему? На моих губах появляется глупая, счастливая улыбка. Просто пересилил, давно внушённую мысль, а так рад из-за этого. Глупо…. Почему? Может, потому что люблю. Дуло указывает точно в шею …. Интересно, а он когда-нибудь любил?....