Причал моей судьбы

Другим утром очередного дня погода испортилась. Как бы то ни было, в моей душе все также светило солнышко, и внутри бушевали чувства. Я не мог поверить, что такое бывает. Что это не сказка, что это не сон и даже не бредня Никифора. Что тайные встречи с русалом есть порождение моего истинного счастья. Я был действительно счастлив, и, наверное, это заметили все, поскольку каждый, кого я встречал, странно на меня косились, замечая, что мое поведение отличается от того, как я себя вел всегда. Если раньше, к примеру, моя походка была самой обычной, то сейчас я готов был через раз скакать на месте. Или же они были слишком удивлены моими странными песнями, которые я, окрыленный чарами любви, напевал себе под нос. И гадать не нужно было, чтобы понять, что я просто напросто влюбился. Но именно здесь и таилась вся секретность тайны. Никто и мыслить не мог, кто является теперь моим солнцем. Парни меня чуть ли не силком пытались разговорить, но я упорно молчал, не разглашая имени своего русала, которое я ему дал с его позволения. Я долго подбирал ему имена и решил наградить хвостатого очень редким, как он сам, заморским, а точнее византийским именем Лев прямо в день именин — четырнадцатого июля. Это имя я увидел на старой-престарой цере¹, которая лежала поверх всех других берестяных грамот нашего диакона Тихона. По правде сказать, я пришел к Тихону, чтобы хоть как-то оправдаться перед той клеветой, которой я раскидывался во имя защиты моей запретной любви. Но даже у него я поддался злому искушению, когда ждал его на скамье. Я втихаря взял эту пыльную церу и сумел прочитать на церковном слово, что отложилось в моей голове необыкновенно нежным и ласковым звучанием. Не медля ни минуты я положил её обратно и выскочил на улицу будто ошпаренный, и понесся на озеро,  совсем забыв для чего я вообще пришел к Тихону.  Никто не понимал, с кем я встречаюсь. Бедная Софья каждый раз, когда мы мимолетно встречались, пронзала меня своим взглядом как остро заточенным копьем, но никогда не начинала говорить со мной. На все немые вопросы я пожимал плечами, мне было не до них. С обеда этого дня у меня были дела по дому. Я прибирался, а потом решил сходить за водой. Вот тут то возле колодца меня и заприметили мои друзья. Признаться, после того, как я завел отношения с русалом, я стал намного реже с ними встречаться и куда-либо ходить, хотя они меня всегда с собой куда-нибудь звали. В последний раз на ярмарку в честь Яблочного Спаса, на которую я не пошел, но яблоки достал и даже поделился с касатиком. Было очень смешно наблюдать как он, совсем не привыкший к фруктам, кусает яблоко и морщиться от того, что оно кислое для него. Вообще, к Лёве, как я ласково его прозвал, я приходил очень часто и рассказывал обо всем, не нарочно позабыв своих друзей, которые сейчас стоят возле колодца и пристальным взгядом наблюдают за тем, как я медленно и неуверенно волочусь к ним, отводя взгляд в сторону. Вот Киря с Федей стоят, сложа руки, а Юра облокотился на оголовку², и все это происходит в ужасном молчании. Казалось, что природа чувствовала все напряжение, потому как тучи на небе стали серее и плотнее прижались друг к другу. Но тем не менее, я тихо подошел и поздоровался с ними, будто между нами никогда не было всяких недомолвок: — И вы тут здесь! Ну, как дела ваши, друзья? — Здравствуй-здравствуй, Шура. Как обычно первый свой голос подал Юра, причем говорил он с какой-то заискивающей интонацией, из-за чего мне стало еще более неудобно. — Дела идут слаженно, а у тебя как? — У меня все хорошо. Дома, вот, прибираюсь. — Я жестом указал на ведро, которое уже собирался опускать вниз. — Ясно. Повисло напряженное молчание, за время которого я медленно опускал ведро в колодец с помощью ворота и с некоторым усилием поднимал его обратно, наполеным водой. — Слушай, Шура, скажи честно, не привирая, а с кем ты встречаешься? — Федя подошел ко мне ближе и посмотрел прямо в глаза, и мне стало неловко и хотелось убежать. Я вздохнул. — Я же вам говорил: «с девушкой». — А с какой? — Какая разница? — я уже недомогал, мне было непонятно их приставание ко мне с этим дурацким вопросом. — А вот какая, — снова вступил Юра, — Не обессудь нас, но мы спросили всех девушек, и ни одна из них не знает, кто с тобою, это не говоря уже о бедняжке Софье, которой ты предпочел другую и не ясно кого вообще. После этих слов, после того, что я услышал о поступке моих друзей, которые расспрашивали всех дивчин на селе, о том с кем я вожусь, я был полностью обескуражен. И от удивления неосознанно отпустил ворот, с которым тягал ведро, и то где-то внизу с звонким всплеском отозвалось. — Что? Вы сейчас серьёзно? Не брешите? — А что нам оставалось делать? Ты молчишь и старательно нас избегаешь, а потом выясняется, что брешешь уже ты! — Когда? Все совсем не так! — я честно старался оправдаться, но ребята были непреклонны. — Ну тогда ответь, тебе жалко что ли, с кем ты проводишь свободное время уже месяц с половиной, если ни одна девушка не с тобой? Я растерялся, теперь я наконец-то понял, чего добиваются мои друзья. Они уверены, что я им вру, они не понимают почему я это вынужден делать. — Я… Я… Мне стало трудно подбирать слова. Мне было даже стыдно теперь перед ними, но как я им объясню, что я вовсе не с девушкой встречаюсь? Наперекор себе и всему светлому пониманию, я сделал попытку объясниться, говоря правду: — Я не с девушкой… — начал я, но меня перебил Кирилл. — То есть как? Ты нам все же врал? Мне совершенно не понравился этот подозрительный тон, и поэтому я уже с вызовом стал тараторить, не ведая того, что я говорю и пытаюсь донести своим некогда лучшим друзьям. — Я встречаюсь не с девушкой, а с парнем, что живет на озере возле ивы, и он русал. Да! — И только потом я понял, что я высказал все на одном дыхании: я выдал свою тайну, выдал Лёву. Однако когда ужас и непередаваемый страх, что сковали все внутренности моего тела, заставили меня пожалеть о всем вышесказанном мной, Федя — неугомонный и самый младший из моих друзей — удивленно, даже непонимающе поднял бровь и задал вопрос: — Чего? —  Тут все на меня посмотрели как на ненормального, — Мы не понимаем, зачем ты врешь, что за ахинею ты придумываешь похлеще нашего деда! — Федя чуть ли не перешел на крик, а я сходил с ума от обиды и непонимания со стороны друзей. — Да я вам… Поймите же! — Все с тобой ясно, коль ты не хочешь с нами общаться, то так бы и сказал, нечего из себя здесь строить. — Сказал как отрезал. Кирилл даже под ноги себе плюнул, и вся компания ушла, оставив меня совсем одного возле колодца. Я был опустошен. Я был подавлен. Ведь как же так, я рассказал им всю правду, всю эту чертову правду, но они не видят, не слышат меня, не желают понимать. Они уверены в том, что я зазнался, не хочу с ними общаться, но ведь это же совсем не так! Это ересь! Я стоял, не шевелясь под взором хмурого неба в полной тишине, и не знал, что делать. Мне совершенно не хотелось терять своих самых близких друзей, с которыми я общался еще с малых лет. Но гнаться сейчас за ними я не видел смысла. Видимо, это и есть расплата за мою любовь к русалу. Но к чему такая цена? Почему выбрав одно, ты тут же теряешь второе? Я впервые столкнулся с такой ситуацией, когда сама судьба предопределяет твои поступки и действия в отношении кого-то. Я не был обижен на Юру, Федю и Кирилла, по правде говоря, я хоть и был расстроен их уходом и несправедливым мнением ко мне, но я принял это как должное, как необратимое. Но в данный момент я все же до конца не понимал, почему меня так резко отвергли, что я плохого сделал? Да мне приходилось врать, но врать ради любви, а разве это не есть самое высокое чувство, которому нас еще учат с детства? Я долго размышлял обо всем этом, но выход моих мыслей всегда находился только в одном — музыка. Я тут же вспомнил о своей жалейке. Поэтому я достал из колодца пустое ведро, так как посчитал, что вода мне сейчас уже без надобности, и не спеша пошел домой. Дело шло к вечеру, а я неся в руках свой инструмент, который мне когда-то подарил мой отец, шел к Лёве на озеро. Я посчитал это верным, ведь кроме него, получается, у меня больше никого и нет. Никто меня не понимает, и даже молиться бесполезно, когда твою правду не воспринимают всерьёз. Ну и пускай. Возле вязкого берега было еще холодней, однако внезапно из-за тяжелой, будто свинцовой тучи выползло какое-то бледное солнце и осветило озеро. Я дошел до причала и по привычке осторожно на него уселся. Было тихо, даже все надоедливые насекомые куда-то подевались, хотя неподалеку беспрерывно квакала жаба. С легкой грустью припоминая тот злосчастный день, а может быть и наоборот, когда я точно также доставал из-за пазухи жалейку в момент гулкой грусти и сожаления о несостоявшемся. Однако сейчас у меня была любовь и осознание этого мне давало духа идти дальше по непролазной и запутанной дороге моей жизни, по которой иду каждый Божий день и ищу подсказки, верные указатели, которые приведут меня к тому, что называется счастье. Я смотрел на гладь озера и пытался найти русала, хотя знал, что мой касатик был сейчас где-то на дне или совсем в другой стороне озера. Обычно мы договаривались заранее о встрече, и он ждал меня в назначенное время, ориентируясь по солнцу, а когда я приходил, то он всегда радостно улыбался. Лёва очень любил показывать мне все свои побрякушки, которые он находил на дне. А еще он иногда ловил для меня рыбу, но я считал это забавным, и в конце концов он перестал это делать. Я же, в свою очередь, старался его угощать чем-нибудь сладеньким, потому что это единственное от чего он не морщился, как тогда с яблоками. Касатику очень нравился мёд. Я не мог не вспоминать каждый раз один случай, когда он весь в нем перепачкался, и мне пришлось (а точнее, захотелось) слизывать мед с его уст, и закончилось это, так называемым, медовым поцелуем. Сегодня же русал меня не ждал, так как мы еще в прошлую встречу договорились о том, что в некоторые дни мне лучше не ходить на озеро к причалу, а оставаться дома, чтобы никто ничего не заподозрил. И один из этих «некоторых» дней выпал на сегодня, но я более чем был уверен в том, что Лёва сразу приплывет ко мне, когда услышит мелодию его любимой жалейки. Смотря на противоположный берег, я перехватил жалейку и стал играть, отдавая музыке все переполнявшие меня противоречивые чувства. И спустя минуту на поверхности темной воды показалась голова моего старого знакомого. Увидев меня, он тут же подплыл ближе и стал буквально балдеть от музыки, которую я играл только для него. Касатик был несказанно рад моему появлению, но специально меня не отвлекал, чтобы я закончил мелодию до конца. Он положил свои бледные руки на причал и опустил голову на них, прикрыв свои ясные глаза. Вот он, по своему обыкновению прекрасен, слушает мою музыку и полностью доверяет мне. Я смотрел на него и играл. Я всегда любовался им, мне нравился его хвост, его темно-русые волосы, которые вились из-за воды, его яркие голубые глаза. После того, как я закончил играть, я отложил жалейку и, наклонившись, любовно поцеловал его в макушку в знак приветствия, он тут же встрепенулся и в ответ потерся своей щекой об мою. — Скучал, да? Я уже привык с ним вот так вот разговаривать, зная, что он мне не ответит, но зато прекрасно понимает. А выражение его лица могло дать ответ на любой мой вопрос. — Как видишь, сегодня я смог к тебе прийти… Лёва слушал меня внимательно и явно заметил мое печальное настроение. Он обеспокоенно нахмурил брови, будто спрашивая «что случилось?». — Да, сегодня произошло то, о чем я даже не ведал. Я сел на колени, обхватив себя руками, и стал рассказывать о моей встрече с друзьями. И по мере рассказа я понимал, что моя любовь к русалу никогда не пройдет даром, что я нигде не найду признания, и что буду всю жизнь вынужден скрываться, иначе меня будут все считать сумашедшим или хуже того скажут, что меня бес попутал, а это повлечет за собой более горестные последствия. Получается, что такой как я просто не выживет в здешнем мире. Понимание этого заставило меня резко замолчать и узреть весь ужас нашего с русалом будущего, которого просто не будет, если кто-то узнает о нас. Я не мог подвергать опасности своего любимого, уж лучше, наверное, разойтись сейчас… Но опять же, наверное... Или…или как мне поступить? — Лёва, — сказал я со всей нежностью на какую способен и со всей горечью в душе, что терзала меня за живое, — Наверное нам придется расстаться, ибо я не вижу другого выхода, — обида и злость на весь мир обратились в слезу, что катилась по моей щеке и на лице русала, который видел в каком я состоянии нахожусь и искренне мне сопереживал и разделял мои чувства, — Я не за себя боюсь, понимаешь? Я за тебя переживаю! Что если они найдут тебя… — Чуть ли не переходя на отчаянный крик, говорил я со страхом в душе. Я не мог так рисковать! Я смотрел на русала и видел некую стойкость и непоколебимость на его лице, будто он не слышал моих слов о расставании, будто не знал всех моих мыслей и доводов, будто для себя он уже все давно решил. Меня это удивило, но не успел я ничего предпринять, как он смотря мне глубоко в душу, ласково обхватил мою шею руками и успокаивающе поцеловал в губы. После чего моя истерика почти ушла, и я стал несмело отвечать на эти отчаянные поцелуи, как будто в последний раз.  Мы целовались очень долго, до умопомрачения, а потом, не разъединяя поцелуй, русал, все еще зацепившись за мою шею, потянул меня вниз под воду. И я тонул в любви, я шел на дно вместе с ним, оставив о себе в память лишь жалейку на причале, на причале моей судьбы…