(in)valid

Чимин не общается с Чонгуком две недели. Чонгук общается. Одиннадцать дней ровно пишет в какао глупые сообщения, игнорируя игнорирование. На двенадцатый сдается. «Я не понимаю» висит тяжелым и таким же неотвеченным, как предыдущие двести двадцать шесть сообщений до. Чимину первые три дня было стыдно до стеклянных осколков по венам. Намджун говорит, что он херова королева драмы, и Чимин особо не спорит. Все последующие дни Чимин носит только максимально разных цветов огромные толстовки, драные джинсы, красиво укладывает волосы по утрам, пропадает в танцзале и не ночует дома. И вообще почти не ночует нигде, не ест и не отдыхает. Хотел бы сказать, что просыпается каждый день в новом месте, часов в пять утра сбегая в предрассветную муть пешком до дома - хоть через весь Сеул. Но caught in a lie - за две недели проебов по всем параметрам и через_день тусовок по андеграунду у него только две клубные туалетные кабинки, и обе - с мальчиками с темными волосами и насколько-возможно-темными глазами (недостаточно). В основном Чимин обходит холодный ночной Сеул вдоль и поперек, и дважды случайно приходит к чонгуковскому дому, курит у него под окнами два часа. Потом Чимин выучивается не двигаться в том направлении, и по ощущениям он сломал себе обе ноги. У Чимина в груди пулевое ранение, собственными пальцами растянутое сантиметров на десять в диаметре, не меньше. Тэхён говорит: хотел предложить новую дораму, но потом понял, что они все проигрывают вашей с Чонгуком. Тэхён говорит: ты долбаеб. Чимин не спорит. *** Юнги находит Чимина в одном из клубов, в который сам его привел однажды. Ловит за капюшон, чуть ли не за уши вытаскивает на улицу, вставляет сигарету в несопротивляющиеся губы. - Мелкий, - зло хрипит Юнги, прикуривая плохо работающей зажигалкой. - Ты не охуел часом? - Хён... - Чимин растерянно прикуривает от юнговой сигареты. - Не хёнкай мне тут, - и Юнги выдыхает, потирая напряжённо сведенные брови, и лицо у него разглаживается, а глаза вдруг такие сочувствующие. - Гулять пойдешь? *** - Понимаешь, хён. Они сидят на четырнадцатом этаже заброшки, свесив ноги в ледяной город с теплым воздухом, по банке пива в руках. - Понимаешь, я сам не понимаю, блять. Но я просто не хотел, чтоб было вот так. А оно было и даже хуже. - Вы пьяные сосались. В чем вся драма-то? - Да я...пиздец, я не знаю, типа, у меня так всегда и со всеми. А тут так нельзя. И не хочется так. А по-другому я не умею. - Хуйней страдаешь. - Да много вы все понимаете. - Побольше тебя. Будь лапочкой, послушай хёна хоть раз в жизни. - Дай сигарету. Чимин укладывает до невозможного тяжелую голову на костлявое юнгово плечо. *** Все заботы о Чонгуке перетекают на Тэхёна, который по этому поводу не возмущается ни одним словом, даже случайно не проскальзывает, только он одаривает Чимина каждый день острым до царапин взглядом. У Тэхёна в принципе пустых взглядов не бывает. Тэхён в принципе всегда все понимает. Иногда настолько, что от него хочется сбежать обратно в Пусан. - Ну, а это...мелкий там в порядке? Чимин интересуется вроде между делом и получает тот-самый взгляд, и ему хочется Тэхёна ударить. Тэхён всегда отвечает «да» и переводит тему на что-то бессмысленное и не_болезненное. За это его хочется заобнимать или кофе хотя бы купить. У Тэхёна каждый день бесплатный приторно-карамельный латте в руках. - Он говорит, что да. Чимин вздергивает резко голову, уставившись на равнодушно-отсутствующего Тэхёна, мерно жующего не лучшего качества бургер. - Что значит «он говорит, что да»? Тэхён поднимает глаза, и Чимина пронзает опять током по телу. - Позвони да узнай, - говорит он все так же спокойно, совершенно не зло, но взгляд у него - иглы. И тему он не переводит. Чимин ему кофе не покупает. *** На улице поразительно душно для двух часов ночи, пахнет дождем. По спине ползет липкий пот, и Чимин расстегивает толстовку, сбрасывая с плеч, устраивается во дворах старых домов, неловко прикуривая найденной на полу клуба зажигалкой. Он до больного много курит, иногда думая, что надо бросать к чертям собачьим, но всегда покупает новую пачку. У Чимина в наушниках играют намджуновы-юнговы песни, недоделанные миксты, кусочки замыленных демок. Все агрессивное и больное, и Чимин сам - агрессивный и больной. И поэтому когда на рандом выпадает что-то до ужаса сопливое, его пробивает от неожиданности, он подвисает и не сразу догадывается переключить, и услышанная строчка из головы не переключается. Уебанская строчка, от которой на губах до пятен перед глазами четкий, вроде давно уже забытый вкус чонгуковского земляничного бальзама. But strawberries and cigarettes always taste like you. Чимин порывом тянется за телефоном, и на разъебанном экране старого айфона висит пять пропущенных от мелкого. А у Чимина ночной режим 24/7, и он никогда не смотрит на экран, переключая песни через наушники, и из-за этого связаться с ним почти никогда невозможно (сколько добрых слов он выслушал от своих по этому поводу). Пять пропущенных. От Чонгука. Чонгук не пишет ему уже неделю. Чонгук ни разу ему не звонил. Чимина нехило потрясывает от мерзкого предчувствия, пальцы мокрые - айфон не распознает отпечаток, приходится зло вводить дурацкий пароль. Гудки в наушниках абсолютно оглушающие. Длинные, размеренные - совсем вразрез с чиминовскими внутренностями. Чонгук отвечает после пятого гудка. Отвечает совсем без удивления, словно не было трех недель игнора и избегания. Но голос у него звучит так, что лучше б он удивлялся по-детски, или плевался презрением, или орал истерически, или... А он. - Хён, можешь прийти, пожалуйста? Ему как будто глотку сдавили, он на слух почти не дышит, а на «пожалуйста» у Чонгука голос срывается на всхлип. Чимин задыхается, у него из головы вышибает три недели мудачества и загонов, он говорит короткое «да», бросает трубку и кидается на другой конец Сеула, отдавая последние деньги на такси. *** Дверь в чонгукову квартиру открыта. Чимин выкурил три, ожидая, чтобы кто-нибудь вышел из подъезда в столь поздний час, не в силах позвонить в блядскую входную. И перед дверью в квартиру он стоит уже минуты две, положив ладонь на ручку. *** Чонгук на полу в углу комнаты, сидит в совершенно нелепой позе, тяжело дышит, рвано, как от боли. Чимин не знает, куда себя деть, как использовать свое хёнство, как защитить, что сказать. Он тупо «эй?» и хочет самому себе врезать. У Чонгука на ногах вместо привычных джинс домашние короткие шорты, и ноги у него настолько нечеловечески тонкие, что Чимину больно и жалко даже просто смотреть. Чонгук поднимает глаза, смотрит в чиминовские, не отводя взгляда, дышит глубоко, но как будто не вдыхает вовсе. Чимин не спрашивает, что с младшим происходит, потому что как выглядят панические атаки знает и без дополнительных вопросов. - Мне помогает крепкий кофе, буд..? - Я не понимаю, хён, - хрипит Чонгук, перебивая. Он выглядит внешне удивительно спокойно. - Почему ты блять мне не отвечаешь? Я уверен, что нравлюсь тебе, слушай, ну. Или был уверен. Ты же понимаешь, что я в коляске, хён? Ты понимаешь, что я смирился с мыслью, что буду один и все такое? А тут ты весь такой из себя с сигаретой во рту и я-за-тебя-морду-набью, а потом пьяный целоваться лезешь, а потом игноришь меня три недели? Я же, ну...блять, да я ненавижу это сраное кресло, и себя я ненавижу. Ну нахуя тебе все эти триггеры было запускать, ну...бляяять, - у Чонгука тихая истерика, голос пугающе спокойный, но срывается на болезненный стон в конце, и он хватается за ноги, впиваясь крепкими пальцами так, что, кажется, сейчас разорвет к херам. Чимин, все время стоящий поодаль, отросшими ногтями до крови разодравший ладони, кидается к Чонгуку с перепуганным взглядом и - Ты в пор... - ДА НЕ В ПОРЯДКЕ Я БЛЯТЬ. Чонгуковский крик отдается бесконечно громким эхом в ушах, он плачет, по-детски так, как если мама не покупает то, что очень просишь, как-то очень наивно. И Чимин просто застывает в метре от, упав на пол, смотря на почти детское лицо, потерянное, совершенно разбитое. - Я, сука, не в порядке. Они сидят очень близко, по ощущениям - между ними пропасть. Чимин одними губами шепчет «прости». А потом думает. Что просто. Хватит. Берет очень маленькое чонгуковское лицо в свои руки (тоже до мерзкого маленькие), чувствуя себя бесконечно старше, будто за три недели постарел лет на двадцать, заставляя посмотреть на себя, заставляя себя посмотреть в чоновские глаза, зная, что это падение в Марианскую впадину. - Прости, ладно? Прости меня. - Ненавижу. - Я знаю. - Поцелуй меня. Чимин целует мягко, настойчиво. Уверенно. С ощущением собственной власти и щемящим желанием защитить. Это сложно объяснить, невозможно почти. Чонгуковские губы на вкус - соль, не земляника. Чиминовские - все тот же сигаретный дым. Чонгук на поцелуй отзывается с агрессией, пытаясь перехватить инициативу, и Чимин за это впивается ему пальцами в скулы, отрывает себя от солёных губ. - Мелкий, регулируй. - Назови меня по имени, хён. Чимину физически плохо, два слога встают поперек горла, он не может вдохнуть. И эти черные, не выходящие из головы все три недели, если честно, смотрящие прямо, с вызовом, совсем не по-детски, вообще дышать не помогают. Чимин выдыхает «чонгук», пробуя на вкус, и Чонгук тоже, кажется, задыхается. - Чонгук. Чоновские руки лезут под футболку, и у Чимина в голове ноль целых ноль десятых мыслей, последняя проскользнувшая - «нахуй всю эту муть, прав был Юнги-хён». - Чонгукчонгукчонгук. Чимин бросается на чонгуковы губы, словно он без этого сдохнет прямо здесь, по ощущениям он уже. Чонгук отвечает так же, выдыхая сдавленный стон в поцелуй. Пак вцепляется в мягкие волосы на затылке, младший притягивает его ближе, Чимин перебирается на его ноги, расставив колени по обе стороны для удобства. Огромная оверсайзная толстовка сама падает с плеч, и Чонгук трясущимися пальцами проводит по чиминовым рукам вверх до ключиц, выдыхает «ты очень красивый» ему в губы, и Чимин в ответ кусается, потому что адекватно среагировать не может. Чимин покрывает чоновскую шею влажными поцелуями, пока тот закатывает глаза от наслаждения, запуская пальцы в хеновские волосы, мажет губами по уху. Когда Чонгук позволяет стянуть с себя футболку, Чимин думает, что это край, что он кончился, как человек, и что ему абсолютно плевать. У Чонгука невыносимо красивое тело и шальные глаза. Ему игриво, ему весело, хотя Чимин чувствует, как ему хочется. Бесит, блять. Потому что у самого стоит так, что больно и в глазах искры. Чимин снимает футболку, смотря младшему в глаза, с удовлетворением отмечая, как тот тяжело сглатывает. Мелкий совсем тушуется, и Чимин смягчается, чувствуя, блять, ответственность. Целует с непривычной для обоих нежностью, гладит по телу размашисто, аккуратно, сдерживаясь по всем параметрам. - Я...ничего не знаю. - Не бойся. Веришь мне? Чонгук кивает и под теплыми пальцами расслабляется, разрешая. А потом первый кладет руку на чиминовский стояк под тканью плотных джинс. И у Чимина сносит крышу к хуям. *** Чонгуку больно, он царапается и кусается. Чимину нравится до охуения. Чонгуку тоже. *** Чимин обнимает младшего со спины, тот лениво гладит его пальцами по костяшкам. Тихо до безумия. Так спокойно тихо. Не неловко, а так, как надо, наверное. На душе все равно поскребывает черным. Потому что...потому что Чимин хуй знает, что с этим делать. И Чонгук делает одну очень замечательную вещь. Такую замечательную, что расцеловать бы его ещё сто тысяч раз. - Хён? - Мм? - Забей. Послушай умных людей хоть раз, Пак Чимин. - Ладно. *** Чимин отписывается Тэхёну сообщением, что у Чонгука все в порядке, когда младший засыпает у него на руках. Это неправда. Но будет. Однажды. Наверное. Чимин уверен вообще-то.