Глава 1. Ла-Пуш, Ла-Пуш
10 марта 2018 г., 11:00
Порядком потрепанный пикап затормозил на подъездной дорожке соседнего дома и Билли Блэк оторвался от книги, которую в данный момент читал. Скрипнули о шуршащий гравий потертые шины, и дверь со стороны водительского сиденья открылась, выпуская наружу высокого мужчину с ранней сединой на висках. Билли съехал с крыльца.
— Старина Билли Блэк! — широко улыбнулся мужчина и протянул широкую, покрытую мозолями руку с огрубевшей от работы кожей. Они обменялись крепким рукопожатием.
— Что привело тебя обратно в резервацию, Гэджи? Я думал, твой отъезд девять лет назад был окончательным, — Билли с интересом взглянул на старого знакомого. Тот тяжело вздохнул.
— Врачи сказали, что Нине нужно больше свежего воздуха, — ответил он, и Билли только сейчас заметил, что на пассажирском сиденье находится дочь Гэджи. Если ему не изменяла память, девочка была старше Джейкоба года на два, хотя теперь ее вряд ли можно было назвать девочкой — Нине должно было быть не меньше девятнадцати.
— Случилось что-то серьезное? — спросил Билли, внимательно оглядывая Гэджи.
— Авария, — коротко ответил тот, и собирался сказать что-то еще, однако их перебили.
— Папа, — позвала из машины Нина, — помоги мне выйти.
— Сейчас, милая, — ответил мужчина и пошел обратно к машине.
Он вытащил из кузова инвалидную коляску, расправил ее и поставил около машины. Дверь девушка открыла сама. Гэджи закинул руку дочери себе на шею и аккуратно вытащил ее из кабины. Посадив Нину в кресло, мужчина накинул ей на плечи большой клетчатый плед, в который девушка тотчас укуталась плотнее.
— Ты же помнишь Билли Блэка, Нина? — спросил Гэджи, осторожно везя коляску по шуршащему гравию. Девушка кивнула и короткие черные волосы мазнули ее по щекам.
— Здравствуйте, мистер Блэк, — поздоровалась она негромким, спокойным голосом, Ее руки, сжимающие мягкую шерсть пледа, слегка дрожали от холода — вечер выдался прохладным.
— Здравствуй, Нина, — ответил Билли, внимательно глядя на девушку, — добро пожаловать в Ла-Пуш. Снова.
***
Нина сидела у окна, наблюдая через пыльное стекло, как в соседнем дворе Джейкоб Блэк возится с мотоциклом. Их старый дом ничуть не изменился с того момента, как почти десять лет назад она с родителями переехала в Сиэтл — ее отец был профессором американской истории и, когда ему поступило предложение преподавать в одном из университетов, он переехал, забрав с собой Нину и ее мать, Энжел. Мама развелась с ним через полтора года — встретила другого мужчину и сейчас жила где-то в районе Калифорнии. Нина на нее не обижалась — ее мама была ветреной и влюбчивой, да и ее брак с отцом не был таким уж счастливым. Гэджи частенько пропадал в книгах и в работе, забывая о семье, поэтому неудивительно, что Энжел захотела от него уйти. Нина же осталась с отцом — ей не хотелось бросать отца, да и новый ухажер матери не сильно ей нравился. Глубоко вздохнув, она почуяла знакомый запах мокрого дерева и хвойного леса. На лицо невольно наползла улыбка: казалось, на какой-то момент она вновь стала беспечной девятилетней девочкой, убегающей в лес в поисках таинственных волков-оборотней из старых квилетских легенд. И тут же улыбка сменилась растерянностью, стоило лишь взгляду упасть на инвалидную коляску, в которой она сидела. Нелепая случайность, и она прикована к коляске до конца своей жизни. «Мы не можем делать каких-либо прогнозов, — развел руками врач, который оперировал ее, фактически по кускам собирал раздробленные кости, — чувствительность нервов может не восстановиться, а может на это уйдет несколько лет». Все было так глупо — она лишь хотела прокатиться на мотоцикле со своим хорошим другом, Эндрю. Тот совсем недавно получил права и отчаянно хвастал об этом. «Что может такого случиться?» — подумала Нина и согласилась с ним поехать. Авария была случайностью — из-за дождя грунтовую дорогу размыло и Эндрю, разогнавшись, не сумел войти в крутой поворот. Ему повезло — отделался ушибами и ссадинами, поскольку вылетел с сиденья и покатился по дороге. Нину же бросило прямо под мотоцикл — тяжелая машина упала прямо на ноги. Перелом левой малоберцовой кости в трех местах, трещина на бедренной кости, раздробленные — кости пришлось скреплять штифтами — берцовые кости на правой. Из-за того, что мотоцикл временно пережал нервы и вены, ноги потеряли чувствительность. Долгие полгода реабилитации в больнице, инвалидная коляска и два бесполезных куска мяса, бывшие когда-то ее ногами. Но хуже всего было не то, что теперь ей предстояло всю жизнь провести на этой коляске — хуже всего была жалость от всех, кто ее видел. Бывшие университетские одногруппники, друзья и просто знакомые, коллеги отца, прохожие на улице — все глядели на Нину с жалостью и с долей брезгливости. «Не нужно мне ваше сочувствие!» — хотелось закричать ей, когда очередная женщина в возрасте с жалостью вздыхала, глядя на то, как Нина, неловко управляя коляской, пытается спуститься в больничный дворик. И она была безмерно благодарна отцу, что решил вернуться в Ла-Пуш, поскольку здесь можно было спрятаться в доме, как улитка в скорлупе, и сидеть, бесцельно наблюдая за тем, как мимо медленно проходит жизнь. По крайней мере, никто не будет считать ее ущербным и ни на что не способным инвалидом, потому что она не собирается выходить из этого дома.***
— Даже не верится — Ла-Пуш, после стольких лет! — мечтательно проговорил отец, помешивая мясо, которое он обжаривал на сковороде. — Как будто и не уезжали никуда, верно, Нина? — Когда мы проезжали мимо дяди Дона, я видела его старый разобранный пикап — он стоит на улице целую вечность, я маленькая пряталась там от мамы, — Нина улыбнулась, аккуратно нарезая перец для салата. — Верно, — Гэджи хохотнул, — он, бедняга, все никак не может его продать. А вот помнишь… Слова Гэджи прервал требовательный стук в дверь. Он недоуменно нахмурился, хватая со стола полотенце и вытирая руки, и двинулся в сторону входной двери. Нина устало вздохнула — кто-то уже узнал, что Гэджи Браун вернулся в Ла-Пуш. Жди череду гостей. Послышался щелчок замка, а затем радостные возгласы отца и чей-то низкий голос. Нина, как не пыталась, узнать его не смогла. Да и потом, десять лет прошло — мало ли кто как изменился. Вскоре отец показался на пороге; за ним шел высокий мужчина, лицо которого показалось Нине смутно знакомым. Его темные волосы были коротко острижены, что ее удивило — большая часть мужчин Ла-Пуша предпочитала ходить с длинными — а на мускулистом плече была татуировка какого-то непонятного символа, что так же вызвало у Нины интерес. — Нина, это Сэм Улей, ты ведь помнишь его? — поинтересовался Гэджи, хлопая мужчину по плечу. — Мы с его отцом раньше частенько рыбачили вместе. — Да, точно… — растерянно проговорила Нина, неуютно поежившись. С появлением Улея их и без того небольшая кухонька стала еще меньше, а тяжелый, какой-то звериный взгляд мужчины вызвал у Нины нервную дрожь. — Ладно, Гэджи, я пойду, — произнес Сэм низким, грудным голосом, — вижу, вы заняты. Просто увидел свет и подумал, что в дом кто-то забрался, тебя ведь так давно не было в Ла-Пуш. — Ерунда, — отмахнулся Гэджи, — мы же только с колес, да и не предупреждали никого. Наверное, стоило сначала разузнать как тут что, прежде чем приезжать, а то ведь привез дочь — а на террасе крыша течет. — Если хочешь — мы можем прийти помочь, — предложил Сэм. Гэджи задумчиво почесал подбородок, на котором уже начала пробиваться седая щетина. — Пойдем, провожу тебя, — сказал он, — заодно обсудим. Нина, присмотри за мясом. Отец, впрочем, как и странный, почему-то пугавший ее Сэм Улей, вышел из кухни. Нина поежилась и обхватила себя руками за плечи. Конечно, она помнила Сэма — тот был старшее ее на пару лет и их мамы частенько вместе готовили, пока отцы с некоторыми другими мужчинами из резервации отправлялись в трехдневную рыбалку на реке. Они никогда близко не общались, но были знакомы — в их крошечном Ла-Пуш по-другому и не получалось. С трудом развернувшись в коляске посреди кухни, Нина повернула вентиль плиты, закрывая подачу газа, и потянулась за прихваткой, намереваясь убрать мясо с плиты. Ставшие вдруг слишком слабыми руки не удержали тяжелую сковороду, и та полетела на пол, попутно забрызгав ноги Нины горячим маслом. Когда Гэджи через десять минут вновь оказался на кухне, он увидел дочь, сидевшую спиной ко входу. По лакированным доскам пола было рассыпано мясо, которое должно было быть их ужином; перевернутая сковорода виднелась из-под стола. Подавив тяжелый вдох, Гэджи аккуратно переступил через вытекшее на пол масло и присел на корточки рядом с коляской дочери. По смуглым щеками Нины пробежали дорожки слез; тонкие пальцы нервно сминали плед, которым были прикрыты ноги девушки. Нижняя губа Нины дрожала, а на шерстяной ткани пледа проступили темные маслянистые пятна. — Дочка, — Гэджи аккуратно потянул на себя плед, — не стоит так убиваться. Это всего лишь мясо. Нина судорожно кивнула, позволяя отцу забрать плед. Большая часть попавшего на Нину масла оказалась как раз на нем, но какая-то часть попала на ноги. Гэджи покачал головой и аккуратно просунул одну руку под колени дочери, а второй взял ее за плечи. Нина машинально обхватила шею отца рукой. В ванной комнате Гэджи стянул с ног Нины штаны и кинул их куда-то в сторону. Сначала его дико смущала мысль, что его взрослую дочь приходиться мыть и переодевать ему, однако вскоре всякая неловкость ушла. Нина, сколько бы ей не было лет, по-прежнему оставалась его маленькой девочкой, и раз уж она не могла сделать это сама — он просто обязан был ей помочь. На ногах Нины остались красные пятна ожогов, прямо поверх старых шрамов от операций. Гэджи вздохнул и вышел за аптечкой. Они видел, как страдает его дочь, но, к своему ужасу, ничем не мог ей помочь. Нина была чертовски сильной, она справлялась — пусть и не идеально, но справлялась с произошедшим, пытаясь найти в себе силы жить дальше, однако иногда по ночам Гэджи слышал ее судорожные всхлипы и рыдания, которые она безуспешно пыталась подавить. Он пытался сказать ей, что плакать в такой ситуации совершенно нормально, что никто не обязывает ее быть сильной и что она может плакать и проклинать судьбу за то, что с ней произошло, однако Нина была слишком гордой чтобы вот так вот сдаться. Он намазал ожоги мазью и вновь поднял дочь на руки — за время реабилитации она прилично исхудала, так что носить ее на руках было легко. — Я отнесу тебя в кровать, — Гэджи толкнул дверь и прошел по коридору. Он собирался поменяться с Ниной комнатами, поскольку в его кровать была больше, да и она находилась ближе по коридору, однако Нина наотрез отказалась, сказав, что слишком привыкла жить в своей. — Пап, — позвала она его, когда Гэджи собирался пойти прибраться на кухне, — ты думаешь, нам действительно стоило сюда возвращаться? — Я не знаю, Нина, — честно ответил ей Гэджи, — будем надеяться, что время покажет.
