Разбивая сердце на осколки
10 марта 2018 г., 18:37
«Любовь приносит только боль. Она как наркотик. Сначала тебе очень хорошо, но потом начинается ломка, и ты просто умираешь». С. Крамер «50 дней до моего самоубийства»
Дима проснулся с мыслью, что сегодня утром, в десять часов, ему придется покинуть Москву, вечером провести концерт в Туле, вернуться в столицу очень-очень поздно, а на следующий день рано встать и поехать на съемки слепых прослушиваний «Голоса». Больше всего из этого сумасшедшего графика радовало лишь одно: завтра они встретятся с Пелагеей. Она не сможет проигнорировать звонок или сообщение, поставить телефон на беззвучный режим или же просто выключить, избежав серьезного разговора. Столкнутся лоб в лоб, и никто не сможет ничего поделать. Ему хотелось убедиться, что с Полей и дочерью все в порядке, что они ни в чем не нуждаются, что Пелагея хотя бы кушает, а не морит себя голодом. Но оставалось только терпеливо ждать. Ничего, столько времени проведено в ожидании, что он был готов число красной ручкой обводить, что подождет еще чуть меньше суток.***
Пелагея знала, что у него однодневные гастроли, и решила, что за время отсутствия мужа приедет домой и приготовит все необходимое к примирительному романтическому ужину, который, она надеялась, закончится в их спальне. Миюшка спокойно согласилась остаться с бабушкой Светой, и блондинка была безмерно благодарна, что мама отложила все вопросы об исчезновении единственной дочери и внучки в далекий ящик. Главное, — помириться! Можете подумать, что Поля сошла с ума, но всеми фибрами своей души верила, что теперь в их отношениях наступит белая полоса, которая начнет преображаться яркими добрыми красками. У каждого было время хорошенько все обдумать, понять, какие совершаемые ошибки вредят браку, взвесить все «за» и «против», чтобы больше таких неточностей в своих действиях не допускать. Проблем с ключами не возникло, потому что у Светланы Геннадьевны всегда был дубликат: на случай, если хозяев не будет, а в дом срочно нужно будет попасть. Поэтому Пелагея первоначально отправилась в магазин, чтобы закупить своеобразный атрибут хорошего свидания, а затем домой — придавать семейному гнездышку чудесную атмосферу любви и нежности. Коттедж встречал ее необычной тишиной. Настроение было невероятно окрыленным, сердце, готовое вознести до небес, трепетало, раздавая бабочкам, живущим в животе, специальные живительные эликсиры, будто бы торжественно говоря: «Творите красоту в ее душе, дорогие мои, покажите все прелести столь светлого чувства, называемого любовью!» Пройдя в гостиную, девушка с ужасом округлила глаза, а крылья, проросшие за спиной, внезапно перестали удерживать над облаками, больно швырнув на землю. Диванные подушки, потерявшие божеский вид, валялись на полу, куча пустых алкогольных бутылок, черная пепельница была переполнена от потушенных бычков сигарет, семейные фотографии, вытащенные из альбома, который так тщательно заполняла девушка, когда Миюшка только-только родилась. Несколько фотографий были порваны на мелкие кусочки, а теперь раскиданы по ковру. Но в состояние страшной паники ее за ручку привело вовсе не это, а то, что она обнаружила в камине. Кусок не дожженного до конца ее портрета. — Нет… — глухо произнесла Поля, взглянув на почерневшую бумагу, прикрыв рот ладонью, которая начала предательски дрожать. Она понимала, да, что Дима был невыносимо зол из-за того, что блондинка увезла в неизвестном направлении дочь, но разрывать и сжигать в камине фотографии… Это же невозможно, правда? Он же не хотел этим действием сказать, что все кончено? Пелагея медленно попятилась назад, не отнимая ледяных ладоней от пересохших губ, и почувствовала, как по щекам побежали слезы, приравнивающиеся сейчас с жизненно-опасной кислотой, оставляя после себя уродливые полосы. Перед глазами запрыгали предположения того, как Билан, пьющий неизвестно который по счету коньяк, кричал ей в лицо на снимках, как сильно ненавидит, как сожалеет, что она вообще появилась в его жизни, а потом выбрасывает в беспощадный яркий огонь, который жрал все воспоминания вместе с болью хозяина дома. Поля ударилась поясницей в тумбочку и испуганно отскочила, когда послышался звук разбитого стекла. Упала хрустальная ваза. Та наклонилась на корточки, чтобы собрать осколки, и увидела в углу что-то блестящее… Цепочка с ее бриллиантиками одиноко и никому не нужно лежала на холодном полу. Девушка даже не обратила внимание, как острый осколок распорол ей ладонь. Она завороженно смотрела на свою цепочку, глотая горькие слезы, которые перекрывали ей весь кислород. Крупные красные капли стекали по тонкому запястью, и только тогда Пелагея отбросила кусок разбитой вазы и мгновенно вскочила на ноги, судорожно дыша. Через считанные минуты она оказалась в ванной комнате на втором этаже, туманно сообразив, что глубокую рану нужно обработать, иначе заражения крови можно подхватить очень легко, и направилась в спальню вместе с аптечкой. Но не успела переступить и порога комнаты супругов, как на середине кровати увидела небольшую коробку. «Дима собрался переезжать?» — плача, подумала Поля. Виски отбивали ужасную чечетку, глаза практически ничего не видели из-за щипающей пелены, сердце было согласно вырваться из груди. Девушка заглянула в коробку и обомлела: там были ее вещи, подарки Билана, а сверху — сложенный в два раза лист с ровными буквами. Развернув его, она прочитала:«Поля!
Пелагея!
Я никогда не писал тебе таких писем, наверное, не делал бы это и дальше, если бы у меня была возможность засыпать и просыпаться с тобой каждый день, крепко-крепко обнимать, целовать и кричать всему миру о том, как сильно я люблю тебя.
Никогда не думал, что это придется сказать именно тебе, никогда не думал, что момент прощания коснется нашей любви…»
«…Любимая, пишу тебе, хоть и понимаю, что в последний раз так называю тебя, понимаю, что это совершенно не изменит ситуацию, и все же, любимая, попытайся услышать меня, не обрывай слова, как ты умеешь это делать. Говорят, что со временем забывается все самое плохое, и остается только то, что приносило радость и счастье. Я верю в это! Прости меня, Полюш! Я знаю, что дурак, что сам разрушил нашу семью. Ведь из-за меня ты ушла. Спасибо, большое спасибо тебе за то, что наша любовь была, что научила смотреть меня на мир глазами счастливого человека, что она открыла мне тебя. Спасибо за все приятные сюрпризы и…».
Оборвано. Письмо оборвано. Не закончено, и можно еще много привести синонимов. Пелагея перевернула лист на другую сторону, но больше не было никакого продолжения. — Как ты можешь? — она выбросила лист куда-то в сторону. Отошла к окну, приложив здоровую ладонь ко лбу, и посмотрела на улицу полными слез, почти безумными глазами. Мысль, что Дима решил попрощаться с ней, складывая все слова воедино на жалком клочке бумаги, никак не воспринималась здраво. — Ненавижу тебя! — громкий крик ударил в стены комнаты, и Пелагея легким движением смахнула все содержимое со стола. Все, что попалось под горячую руку, упало на пол, а что-то даже разбилось: флакончик одеколона молодого человека. Противные слезы прыснули из глаз, губы, искусанные в кровь, подрагивали. Она не жалела ни сил, ни эмоций, отправляя какие-то вещи, принадлежавшие Билану, в стену. Это было безумие. Эмоции переполняли. — За что-о? — Поля оперлась на дверной косяк и скатилась по нему на пол, громко отчаянно плача, приложив пальцы к сумасшедше стучащим вискам. — За что мне все это? — прижав колени к груди, девушка закрыла лицо руками, душераздирающе всхлипывая. Она была подобна маленькой девочке со взрослыми проблемами, от которых никуда не сбежать.***
Пелагея бросила связку ключей на тумбочку и, пошатнувшись, оперлась на только что закрытую входную дверь. Она не помнила, как у нее хватило сил после нескольких часов рыданий в доме мужа подняться на ноги и поехать в квартиру Светланы Геннадьевны. Она устало прикрыла тяжелые веки, почувствовав, как сильно болит голова, как ее тело сковали железные цепи невероятной боли, что она не могла самостоятельно передвигаться. — Полюш, ты? — послышался заботливый голос матери. Заправив блондинистую прядь волос за ушко, Поля оттолкнулась от двери и положила сумку на пуфик, промолчав. Не было желания с кем-либо разговаривать. Все слова вылились вместе со слезами в том коттедже, который стал ей ненавистным. — Пелагея? — насторожившись, спросила Светлана Геннадьевна и вышла в прихожую. Дочь, разувшись и сняв легкий черный плащ, стояла к женщине спиной, что-то ища в своей сумке. Видимо, она искала телефон, потому что, сжав его в ладони, Пелагея обернулась и столкнулась покрасневшими, припухшими глазами со взволнованным взглядом матери, которая приложила ладонь к сердцу. — Боже, девочка моя, что с тобой происходит? Вы с Димой не помирились? Ты же такой сюрприз ему хотела устроить… Блондинка, кожа которой была белее снега, разлепила пересохшие губы: — Никогда о нем больше не говори, — безжизненно попросила она и прошла вглубь квартиры. Придерживаясь за стену, Поля остановилась на пороге в зал. Миюшка, все это время смотрящая мультик по телевизору и грызущая сочное яблочко, нарезанное маленькими дольками, отложила пластмассовую тарелочку и, подскочив на ножки, побежала к любимой маме, радостно улыбнувшись и крепко обняв ее за ноги. «Гагарина, мне уже 29, а я так и не знаю, что такое материнство. ЭКО — мой последний шанс, моя надежда. И от него я не могу отказаться, понимаешь?» «Эта дура реально беременна?» «Я просто отравилась». «Пелагея, поздравляю, ты беременна!» «Этот придурок не может стать отцом моего малыша!» «Там девочка, — уверенно произнес ребенок. — У тебя лодится маленькая холошая девочка!..» «Прячется, смотри-ка… Девочка, что ли… Похоже на девочку… Вот снимок малышки… Отклонений в развитии ребенка нет, она развивается хорошо». «Отвези меня в роддом, Дима. Она скоро родится, очень-очень скоро». «Я уже вижу головку, но ты недостаточно хорошо тужишься. Если ты поработаешь как следует, то уже через несколько минут будешь держать своего ребенка на руках». «Моя Мия… Ее будут звать Мианна». «Мама…». Она с трудом проглотила комок, ставший в горле. В голове промелькнули последние моменты, проведенные с Биланом. Их семья ничем не отличалась от огненной гиены. От воспоминаний по молочной коже побежали мурашки. Во что он превратил ее? Из вечно смеющейся хохотушки Поли осталась лишь оболочка, будто бы душу вынули и оставили существовать так, как она захочет. Может утопиться в своих слезах, а может — прыгнуть с высокого этажа и разбиться обо все свои представления о счастье. Пелагея опустила пустой взгляд на дочь, которая прижималась к ней всем своим крошечным существом и подняла карие глазки на мамочку, не понимая, почему она не подхватывает ее на руки, не целует в щечку, приговаривая о том, как сильно соскучилась по ней. «У тебя его глаза…» — подумала девушка, а в душе уже билась в истерике, несмотря на то, что выглядела совершенно спокойной и безэмоциональной. Мия растянула губы в искренней полуулыбке. «И его улыбка», — тут же пронеслось в голове. Глаза, которые одним только взглядом влюбили Пелагею в себя, и улыбка, за которую она была готова свернуть горы. Сердце тоскливо ныло, и Поля поняла, что ей до тошноты противно видеть его через свою маленькую дочь. Мия с рождения же была его уменьшенной копией. Вот сейчас она обнимала ее крошечными ручками, а блондинка ощущала руки Билана. Любяще рассматривала, заглядывая прямо в душу. Стало неприятно. Неприятно, что он находится рядом, пусть и в обличие ребенка. И как забыть человека, когда рядом бегает упоминание о нем? Прикусив краешек нижней губы, Пелагее с трудом удалось сдержать рвущиеся наружу слезы, осторожно оттолкнуть дочь от себя и уйти в спальню, так и не подарив Мие своего материнского тепла. — Это что сейчас было? — донесся до ее слуха возмущенный голос Светланы Геннадьевны, ворвавшейся в комнату, когда Пелагея уже сидела на кровати, нервно теребя цепочку, на которой весел крестик. — Что? — с нотками равнодушия спросила блондинка, будто бы действительно не понимала, что произошло. — Прекрати прикидываться дурой! — грубо воскликнула женщина. — Ты какого черта дочь свою оттолкнула, будто бы это чужой тебе человек? Я понимаю, что у вас с Димой произошли разногласия, но хватит отыгрывать свою злость на ребенке, который ни в чем не виноват! Вы сами разрушили свой брак, — отрезвляюще проговорила Светлана Геннадьевна, нервно жестикулируя руками. Ни она, ни Пелагея, которая тяжело дышала, не заметили темную головушку, выглядывающую из-под приоткрытой двери. Девочка в домашнем платье засунула пальчик в ротик, мечтая оказаться в нежных руках Поли. Бабушка Света еще долго ругалась на маму, и Мия убежала на кухню за Феликсом. — О… он… Мама, он написал мне прощальное письмо! Порвал наши совместные фотографии! Сжег их в камине! — истерично воскликнула Пелагея, не заметив, как по впалым бледным щекам покатились слезные дорожки. И она все-все рассказала в ярких красках, задыхаясь от всех пережитых и переживаемых эмоций. — Не могу я смотреть на Мию, понимаешь, не могу! Она копия Билана! Смотрю на нее, а вижу его! — Пелагея, так нельзя, Мия здесь не виновата, — Светлана Геннадьевна схватила дочь за плечи, взглянув в ее глаза. — Соберись! Ты завтра на съемках все равно увидишь его, вам придется общаться хотя бы потому, что он — отец твоей дочери! — Мне больно смотреть на эту дочь. — С тобой бесполезно разговаривать, — отстранившись, укоризненно покачала головой женщина. — Подумай о Мие, ей больно из-за того, что ее мать нос воротит, — и вышла из комнаты, оставив Полю наедине со своим отчаянием.***
Сидя на диване, в гостиной, Светлана Геннадьевна безотрывно смотрела на малышку, играющуюся мячиком с Феликсом. Казалось, девочка совершенно позабыла, что несколько часов назад любимая мамочка жестоко отвергла ее, а теперь не пускала в свою комнату. Женщина прекрасно понимала состояние дочери, ведь сама когда-то пережила подобное, однако маленькой Миюшке не объяснишь, что она — абсолютная копия отца, и маме просто невыносимо на нее смотреть из-за того, что любовь всей ее жизни причинил боль. Из размышлений Ханову-старшую вывел настойчивый звук дверного звонка. Малышка, оторвавшись от игрушки, подняла головку и удивленно посмотрела сначала в сторону прихожей, а затем на бабушку, будто бы спрашивая: кто это? Поднявшись с дивана, погладив внучку по темным волосам, Светлана Геннадьевна вышла в коридор, про себя ругая незваного гостя, который продолжал настойчиво звонить. Не посмотрев в глазок и открыв дверь, женщина замерла на месте. Пришел Билан. В первом часу ночи. — Светлана Геннадьевна, она была дома! — воскликнул молодой человек, пытаясь восстановить сбившиеся дыхание, по всей видимости, после быстрого бега. — Пока я был на гастролях… — он положил ладонь на дверной косяк, навалившись телом на опору. — Я приехал, а там все перевернуто! На полу кровь… Светлана Геннадьевна, а если она серьезно ранена? Рядом осколки воля… — договорить Билан не смог: он увидел, как из-под бабушки выглянула дочка, успевшая сильно соскучиться по папе. Услышав родной голос, девочка выбежала в прихожую и подарила Диме широкую улыбку. — Мия? — Пошел вон отсюда! — очнувшись, Ханова вытолкнула зятя на лестничную клетку, вышла следом и захлопнула входную дверь, сложив руки на груди. — Как только совести хватило заявиться сюда? — Она у вас? — изумленно вопросил Билан, вновь попытавшись войти в квартиру. — Почему вы мне не сказали? Где Пелагея? Она цела? Я хочу увидеть Мию! — Чтобы духу здесь больше твоего не было, понял? — зло прошипела Светлана Геннадьевна, грозно сощурив глаза, не пропуская молодого человека в свой дом. — Ты уже вычеркнул ее из своей жизни, так зачем снова заявился сюда? — Что? — Дима, прошу тебя, оставь Полю и Мию в покое. Им сейчас обеим очень трудно, и все из-за тебя, слышишь? Вы не смогли уберечь свой брак. Так хватит портить жизнь моей дочери и внучке дальше! — крикнула женщина и ушла в квартиру, громко хлопнув дверью, оставив Диму в полном смятении.***
— Миюш, пойдем спать, поздно уже. Девочка бросила мячик на пол и потянулась ручками к бабушке. — Ма-ама-а, — протянула Мианна, потирая кулачками сонные глазки. — Нет, солнышко, сегодня ты поспишь со мной, — от такого заявления малышка насупила брови, хмуро взглянув на Светлану Геннадьевну, и когда поняла, что бабушка не шутит, начала капризничать, упрямо повторяя, что хочет к маме. Женщина, придя в комнату и положив ее в свою кровать, обнимала, поглаживала по волосам и спинке, всеми силами стараясь успокоить внучку, но совершенно ничего не помогало: Мия пыталась подняться на ножки; прятала зареванное личико на подушке, всячески отмахиваясь от бабы Светы. Пелагея, находящая по ту сторону стены, ходила туда-сюда, массируя пальцами виски. Громкий детский плач резал по ушам, разрывая ее сердце на мелкие кусочки. На мгновение она остановилась, желая перевести дыхание и успокоиться. — Ма-а-а-ама-а-а!.. Хосю!.. — подобный зов вызвал неподдельную ненависть, слезы сами по себе покатились из глаз, девушка трясущими ладонями закрыла уши и сильно зажмурилась. Ей было больно, больно как никогда, и страшно, страшно от осознания того, что она ненавидит (?) свою дочь.
