Mary Geoise Inc. Химера Имуги.

Весело ли ему? Этот вопрос задает себе Дофламинго с широкой ухмылкой шагая по узким улочкам между пылающих домишек. Ответ очевиден — ему несказанно весело! Слух ласкают крики и вопли, треск пламени и запах гари дополняют картину воцарившегося на земле ада. Дофламинго улыбается шире. Запрокидывает голову и громко, от души хохочет, раскидывая руки в стороны, словно опытный дирижер. Пальцы выводят замысловатые пируэты и в такт этим движениям раздаются вопли. Тонкие нити, подобно паутине, охватывают город. Его личная игровая площадка. Дофламинго смеется, слушая какофонию звуков — самая лучшая колыбельная. Только она может утихомирить бушующий внутри него адский пожар. Дофламинго переполняет гнев. Лишь злое веселье позволяет держать лицо, не дает прорваться тому чувству, что прячется за ненавистью. Чувство, которое сам Дофламинго не готов ни признать, ни, тем более, принять. А потому, он уверенно шагает к окраине небольшого поселения, там где его ожидает верный Верго, что наблюдает за ним и ждет, когда его господин насытится. Но Доффи этого мало. Мало криков и воплей, мало разрушений и боли. Его собственная боль так и не померкла на фоне чужой. А потому, не переставая улыбаться, разворачивается к полыхающему аду и раскидывает руки, словно раскрывая объятия… Сколько он себя помнил, ему было скучно. В его распоряжении был весь мир. Он рос, осознавая, что перед ним открыты все двери, стоит только пожелать и их отворят, ему даже пальцем пошевелить не придется. Власть и сила — его верные спутники, шедшие бок о бок с ним с самого его рождения. Мир что был создан только для того, чтобы угодить ему. Вернее, таким как он — Тенрьюбито. По праву крови он был выше этого низменного мира, предназначенного лишь для увеселения ему подобных. Так он и рос, уверенный в собственном величии и вседозволенности. Единственное, что изменить он был не в силах — чувство непроглядной скуки. О! Как он не пытался, какие бы игрушки не покупал, какие бы игры не придумывал, как бы не изгалялся, но избавиться от идущей по пятам скуки был не в силах. Это нехорошее чувство отступало лишь когда он засыпал и видел сны, которые никогда не мог вспомнить днем. Порой чувство уныния ослабевало, когда его матушка разговаривала с ним, нежно поглаживая по волосам. Еще реже разогнать серость будней мог младший непутевый брат, своей неуклюжестью отвлекая Доффи от мыслей о тщетности этого мира. Забота матери и его собственная забота о брате — вероятно, он и сам не осознавал, как много это значит для него. Как именно эти два чувства держат его в установленных отцом рамках. Странных, непонятных и нелогичных рамках. Для чего ему — тенрьюбито! высшему существу, потомку отцов основателей — такие вещи как вежливость или аккуратность? К чему расшаркивания с теми, кто ниже него? Тем более, почему он должен думать о низменных существах, как о равных ему людях? Рабы рождаются, чтобы прислуживать, на большее они и не годятся… верно? А те кто думает иначе, всего лишь не заслуживающие уважения идиоты. Например, такие как его отец. Или та странная девчонка, которую не иначе как по ошибке зовут гением. Эти двое своими долгими разговорами о нижнем мире нагоняли на него еще большую скуку. Вынужденный слушать их «беседы» за званными ужинами Доффи придумывал кучу способов, как заставить эти дурные головы перестать думать глупости. Его блевать тянуло от одной мысли, что люди по крови равные ему, такие же тенрьюбито как и он, могут допустить мысль, что есть в этом мире что-то, что заслуживает уважения, кроме себе подобных. Новость о том, что отец решил воплотить свою мечту и спуститься на землю черни, стала для него слишком неожиданной. Одно дело говорить — слова пусты, но совсем другое взять и сделать! О! Как же он проклинал своего идиота-отца! Он едва сдержался, чтобы не кинуться с кулаками. Дофламинго свято верил, что нижний мир отвратителен. И оказался прав. Своими глазами он увидел всю гниль и грязь. Копаясь в мусоре в поисках еды, засыпая голодным, чувствуя запах давно не стиранных вещей, ощущая как липнет к липкой от пота и грязи коже не менее грязная одежда, он проклинал идиота-отца и со страхом наблюдал, как его любимая матушка медленно угасает, а недотепа брат ходит в синяках, но не потому что в очередной раз отличился и упал на ровном месте, а потому что попался кому-то под горячую руку. У него самого все тело ломило от постоянных побоев — будь то горожане или бездомные — все вокруг были уверены в своем праве ударить, унизить, убить… к чему в итоге все и пришло. В тот миг, когда его подвесили на воротах мэрии жалкого городишки, Дофламинго чувствовал лишь ненависть. И совсем немного, в глубине души, тлел огонек страха. Не за себя. За ослабшую от болезни матушку. За тщедушного ранимого брата. Даже за идиота-отца, которого он ненавидел и презирал ничуть не меньше той толпы. А может даже и больше. Но что-то пошло не так. В тот миг, когда он услышал странный незнакомый голос: — Кто следующий в очереди? Шаг вперед, я с радостью любого накормлю свинцом! Не стесняйтесь, подходите по одному! Этот миг… в тот самый миг, его судьба поменялась окончательно. И пускай он об этом не знал. Глубоко внутри него, зародилось странное чувство… нестерпимая жажда жизни. Но замутненный яростью и жаждой мести разум видел только пути разрушения. Хотелось отомстить за унижения, за болезнь матери, побои брата, даже за отца которого предали другие тенрьюбито. Всей душой, вернее теми ее остатками, что у него остались, он хотел перетряхнуть этот мир, пустить острова на дно к морскому дьяволу, а Ред Лайн сровнять с землями нижнего мира, чтобы те пустобрехи, что смеялись в трубку на просьбу о помощи испытали на своей шкуре, то, что выпало перенести его семье… Но было одно «НО» — у него совсем не было на это… нет, не сил, сил на месть ему бы хватило, не хватало ему совершенного иного ресурса — времени. И причиной нехватки была она. Несущаяся вперед, подобно волне цунами, нахальная, грубая, прижимистая как последний нищеброд и абсолютно непонятная ему идиотка. Его раздражало в ней все. Начиная от кончиков растрепанных волос и заканчивая носками потрепанных ботинок — разве может молодая госпожа одного из родов потомков основателей ходить в подобных обносках? Но что вызывало в нем глухое отторжение, самое ненавистное, заставляющее скрежетать зубами и необдуманно кидаться в бой — прямой, чуть снисходительный, взгляд. Никто не смеет смотреть на него ТАК. Он мог понять, когда на него смотрели со страхом и подобострастием. Ненавистью, гневом и даже презрением. Восхищением, любовью или же противоположным этим чувствам — страхом. И только это тихое, тщательно скрытое, снисхождение, вызывало в нем дрожь ярости. Порой он забывал о том, что его главная цель отомстить миру за его несправедливость, так сильно хотелось ему увидеть в глазах цвета моря другие эмоции. Что угодно! Пусть то была бы ненависть или гнев, страх или презрение. Что угодно, но не жалостливое снисхождение. В какой момент месть отошла на задний план? Вереница событий сменяла друг друга слишком быстро: пиратский корабль, странные острова, странные обычаи, странные люди и много… много дел! В какой миг, он, наконец, осознал, что может позволить себе просто посидеть в кресле у камина с чашкой кофе, краем уха слушая воркование его матушки над младшим братом? Или почти терпеливо выслушивать болтовню непутевого папаши? С какой радости, он раз за разом начинал спор по таким пустяковым причинам, как цены на древесину или выбор кофейных зерен на кухню? Почему вместо того, чтобы разрушать этот гнилой мир, он делал строго противоположное? Почему каждый день на рассвете тащился в комнату управления летающим островом, чтобы… что? Пожелать доброго утра этой дуре? Проверить, не скопытилась ли эта идиотка в своем кабинете под гнетом макулатуры? Для чего вообще он шел после этого на кухню и варил кофе? Чтобы что? За утренней традиционной руганью узнать планы на день и поделиться своими?! Почему для того чтобы успокоиться ему порой хватало лишь поднять взгляд в небо, где он более не видел призрака Мариджоа, а лишь тень парящего замка и отражение бескрайнего моря? Недостижимого и непостижимого моря. Моря, что ему не принадлежало. — Ты меня бесишь, — доверительно сообщил Дофламинго, закидывая ногу на ногу, при этом едва не перевернув журнальный столик. Девушка сидящая напротив дернулась, проливая на себя горячий кофе, после чего цедя ругательства злобно глянула на него, выдав убийственное: — Я тоже тебя люблю, кретин! — Куфу-фу-фу, а я знал! — хмыкнул он и нарочно, легонько, пиная столик ногой еще раз. — С-с-сука! — послышалось в ответ злобное шипение. — Я бумаги запачкала! Питоу! Открути ему голову! — Фе~ как некрасиво… — лениво мурлыкнул в ответ полуминк. — Питоу считает подобное дурным вкусом — слишком пафосно, не находите? — Может тогда открутить тебе что-нибудь? Например хвост? — Ня~ Питоу сделает вам еще кофе! — Питоу перепишет мне договор! А чудо в перьях сделает кофе. — На! Не подавись, — великодушно предложил он, широким жестом отправив кружку с собственным кофе громыхать по столешнице. Но смеялся он недолго, буквально через мгновение фонтан черного кофе ударил прямо в лицо. — Бвха-а-а, что за отрава?! Что ты туда намешал? Возмущенные вопли Дофламинго проигнорировал, стирая с лица брызги кофе вперемешку с чужими слюнями. — Ку-фу-фу, отрава из желчи морского дьявола, специально для тебя, моя дорогая глава. Надеюсь, ты уже составила завещание? — Катись к черту! Я все завещаю Роси! — Пф-ф, самое неудачное вложение из возможных. — Не скажи. Самое неудачное — завещать все твоему отцу. Пару секунд он молчал, а потом был вынужден признать: — Действительно. — И почти сразу же хитро протянул: — Окей, давай договоримся. Ты указываешь меня в завещании главным наследником, а я… — тут он застопорился. А что он мог дать в обмен? — Ну, допустим, не буду больше звать тебя идиоткой. Ответом ему была самая скептичная гримаса из возможных. — Что? А по моему очень даже выгодное предложение! Подумай сама, лучше уже не будет! — куфуфукал он. — Не дождешься, я вас всех упырей переживу! Дофламинго только хмыкнул. Ни за что на свете, он бы не озвучил свои мысли в тот момент. «Очень на это надеюсь». Но это «надеюсь» не продержалось долго. Весело ли ему? О, да! Как в старые дни. Когда в его мире было место лишь одному цвету — тоскливой серости. Этот мир, поглотил его свет. А потому больше Дофламинго ничего не сдерживает. Теперь он сам волен добавлять в этот мир краски. И он добавляет, росчерком пальцев, блеском нитей, выливая на серые улицы, серую землю, серые дома, ярко алую кровь. Струны-прутья поднимаются вверх, смыкаясь где-то в вышине. С тонких нитей капает кровавый дождь, лишь добавляя сумятицы в умы выживших… пока выживших. Уж он-то позаботится. — Чудовище! — О тонкие прутья бьется безликий человечек. Серый, с алыми пятнами. Но ему не выбраться. До тех пор, пока наказание не будет приведено в действие. — Куфу-фу-фу, чудовище… — рычаще смеется он, словно пробуя на вкус знакомое словцо. Его часто так называют. Но теперь он действительно им стал. — Верно. И вы сами его создали. Верго? Его верный пес кивает. Лицо подчиненного чисто, что большая редкость. — Это те самые пираты, — только и говорит он. Но этих слов достаточно и нити начинают свое смертоносное движение, разрезая на своем пути все: дома, деревья, плоть, чтобы в конце сомкнуться точно посередине. А Дофламинго лишь смеется, раскинув руки словно дирижер, вслушиваясь в какофонию адских звуков. Но этого недостаточно, чтобы вытащить его из поглотившей пучины беспроглядной тоски. Его свет исчез. Как и путы, что сдерживали то чудовище, что родилось на воротах мэрии. В очках отражается отблески пламени. В свете луны поблескивают тонкие нити, создавая иллюзию огромной птичьей клетки, раскинувшей свои прутья над пристанищем неудачливой банды наемников. Свет луны и блики пламени, единственное, что озаряет оскаленную маску страдающего чудовища. — Я выучил этот стремный приемчик, Мэари.