Bring Her Home / Вернуть её домой

      Кто-то с силой барабанит в парадную дверь. Звук настойчивый и эхом разносится по всему дому, усиливая головную боль. Реджина пытается игнорировать его, растирая пальцами виски, но он не прекращается, и женщина устало встает, превозмогая головокружение, и выходит из кабинета в холл.       — Что еще, Снежка? — спрашивает она, открывая дверь.       Но это не Снежка.       — Мам? — Генри стоит на пороге, занеся кулак, чтобы постучать снова.       — Генри? — руки чешутся притянуть его к себе, крепко обнять и никогда не отпускать. Но Реджина не делает этого. Он все еще не доверяет ей. Ее маленький мальчик ушел вместе с Эммой, когда умерла Кора, оставив приемную мать в одиночестве справляться с утратой — в огромном доме, затерянном среди бушующего горя, — а затем в склепе, который напоминал обо всем, что она потеряла.       — Ты должна помочь, — восклицает он голосом, полным отчаяния. — Пожалуйста.       — Что такое? — еще вчера он пытался уничтожить магию, взорвать колодец, чтобы предотвратить проклятие, которое заставило бы его любить свою мать (но как расценивать слово «проклятие» в случае, когда совершенно ясно, что любой человек, осмелившийся любить Королеву, проклят). Она видела тоску в его глазах, ужас перед женщиной, которая воспитывала его, любила и в итоге разбила сердце.       Тем не менее, Генри пришел к ней впервые с тех пор, как его мысли заняли рассказы о Злой Королеве и Белоснежке, о Спасителе и проклятиях. И Реджина испытала приятное чувство удовлетворения.       — Эмма, — говорит Генри, и женщина чувствует, как замирает сердце, а в голове проносится: «Держись подальше от моего сына», «Проблема не в магии, пацан. А в ней», — и раны, щедро посыпанные солью, так свежи, что по-прежнему кровоточат. — Сегодня утром она не проснулась. Она в коме. Никто не знает, что делать.       Реджина воздерживается от едкого комментария, стиснув зубы. И вместо этого как можно мягче произносит:       — Я не врач, Генри.       Но мальчик стоит на своем:       — Вэйл говорит, что с ней все в порядке, что это побочный эффект случившегося у колодца. Магии, — «Твоей магии» остается невысказанным, но это именно то, что скрывается за его словами.       — Спросите Румпельштильцхена, — говорит Реджина. — Уверена, он будет более чем рад вам помочь, — в ее голосе сквозит нескрываемая горечь, а язвительные слова так и слетают с языка.       Генри мнется, сжимая челюсть.       — Я ему не доверяю, — мямлит он.       — А мне доверяешь?       На мгновение Генри выглядит так, будто хочет сбежать. Но затем, пересилив себя, он расправляет плечи и вздергивает подбородок:       — Больше, чем ему, — отвечает мальчик, и, на данный момент, этого достаточно.       — Только возьму сумку.       Генри подается вперед и, прежде чем женщине удается сдвинуться с места, обнимает ее за талию. Прямо как раньше, когда ему было больно или грустно, или он скучал по ней, когда она задерживалась на работе. Реджина чувствует, как нервный болезненный всхлип грозит слететь с ее губ. Она застывает, а Генри, отстранившись, напрягается и начинает неловко переминаться с ноги на ногу, как это свойственно подросткам.       — Быстрее, — просит он.       Когда Миллс возвращается при полном параде: с пальто, сумкой и в туфлях на высоком каблуке, ребенок уже сидит на пассажирском сиденье ее машины, пристегнутый и готовый ехать.       — Ты пришел сюда один? — уточняет она после долгого молчания и, дождавшись утвердительного кивка, как бы между прочим замечает: — Они должны лучше следить за тобой.       — Это не их вина, — вступается мальчик, пиная носком ботинка приборную панель, на что Реджина лишь усмехается, прекрасно зная, как трудно отследить Генри, когда тот хочет сбежать.       — Они знают, что я приеду? — спрашивает отстраненно. — Сомневаюсь, что твоя бабушка хочет меня видеть, — «Я больше не хочу ее видеть».       — Бабушка в лофте, — отвечает Генри. Реджина смотрит на него, и он, нахмурившись, горбится на сиденье. Капюшон его куртки скрывает большую часть лица. — Дедушка говорит, что она заболела, но это не то же самое, если бы ее тошнило, например, верно?       Реджина вспоминает запутавшуюся и погрязшую в эгоистичном горе Снежку на своем пороге накануне днем, вспоминает, как та отчаянно нуждалась в мачехе, чтобы положить конец своим страданиям.       — Верно, — говорит она и сворачивает на больничную стоянку.       — Это из-за того, что она убила твою маму? — спрашивает мальчик. Реджина чувствует на себе его взгляд, и легкая дрожь пробегает по телу. «Мне бы хватило тебя одной», — всплывает в голове.       — Приехали, — бросает она и, резко затормозив, паркуется возле входа. — Показывай дорогу, Генри.       Прежний Генри — ее любопытный мальчик, у которого каждый час возникало миллион вопросов (Почему небо голубое? Почему нельзя смеяться над газиками, даже если они издают много шума? Почему у меня нет папы как у других детей в школе?) — продолжил бы расспрос. Однако теперь ее повзрослевший сын просто внимательно смотрит на нее некоторое время, а после ведет вверх по лестнице и вглубь по коридору, в палату Эммы.       Дэвид сидит в кресле у кровати, вертя мобильный телефон в руках. Он выглядит комично, ведь его тело слишком велико для маленького больничного сиденья. Услышав щелчок двери, мужчина поднимает взгляд.       — Генри! — вскакивает он. — Что она здесь делает? — его рука машинально дергается в сторону пояса, хотя меча у него с собой нет.       — Расслабься, Прекрасный, — насмехается Реджина. — Я здесь, чтобы помочь.       — Нам не нужна твоя помощь, — говорит он. — Голд…       — Нет, — произносит Генри, и упрямый взгляд возвращается на его лицо: челюсть сжата, а глаза решительно прищурены. — Я хочу, чтобы мама помогла.       Реджина широко улыбается Дэвиду, обнажая зубы:       — Почему бы тебе не выпить чашечку кофе, дорогой? Обещаю, что твоя ненаглядная дочь останется невредимой, — она бросает взгляд на больничную койку. — Ну, хуже, чем сейчас, уж точно не будет.       Генри требуются некоторые усилия, чтобы убедить в этом деда, пока Реджина стоит в стороне, постукивая пальцами по бедру. В конце концов, Дэвид сдается, переводит взгляд на женщину и, нахмурившись, произносит:       — Если с ее головы упадет хоть один волосок…       — Конечно, — говорит Реджина, сжимая руку в кулак и чувствуя, как магия потрескивает на кончиках пальцев. Она считает до пяти, замедляет дыхание. — Продолжай и дальше угрожать мне в присутствии моего сына.       Генри садится в кресло Дэвида. Реджина проходит вперед, громко стуча каблуками, и смотрит на Эмму Свон, которая лежит на больничной койке, опутанная проводами, тянущимися к каким-то мониторам. Ее кожа бледная, — Эмма всегда была бледной, но не такой болезненной, почти призрачно-серой — а золотые локоны, что всегда так раздражали Реджину, спутавшиеся и жирные.       Женщина понимает, что с облегчением смотрит на то, как поднимается и опускается грудь Эммы под тонкой тканью больничного халата, однако от этого ощущения она крепко сжимает пальцы. Эмма Свон не заслуживает ее помощи. У нее достаточно людей, готовых позаботиться о своем драгоценном Спасителе, достаточно людей, способных оплакать ее гибель.       Но Генри…       Реджина трясет головой, отгоняя непрошенные мысли, и смотрит на сына, который кивает в знак одобрения. Она поднимает руку, проводя ею над телом блондинки, и чувствует, как сталкивается и искрится магия на ладони. В этом Вэйл действительно прав. Но это не та магия, которую она знает: ни ее, ни Голда, ни даже Коры. Собственная магия говорит об одном. Это не Эмма, а только ее оболочка. Эмма — то есть сознание, что делает Спасительницу той, кто она есть — где-то в другом месте.       — Ну? — спрашивает Генри, сжимая в руках свой серо-красный шарф. — Ты можешь ее спасти?       Реджина вздыхает и приносит второй стул, чтобы сесть рядом с ребенком. Она ставит его так близко, что деревянная ручка почти касается соседней. Намереваясь сохранить дистанцию, женщина откидывается на спинку.       — Я не знаю. Нужно, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь.       — Когда мы вернулись домой, она была в порядке, — начинает мальчик. — Сердилась на меня за то, что убежал. Потом за ужином пожаловалась на головную боль, взяла две таблетки адвила и рано ушла спать, — его голос дрогнул. — А когда утром я попытался разбудить ее, потому что собирался уходить в школу, а ма явно опаздывала на работу, она не проснулась.       — И ты сразу понял, что она не притворяется? — увидев озадаченный взгляд сына, Реджина поясняет: — Ленится, как обычно.       — Это было ненормально, — говорит Генри. — Пришел Дэвид, начал ее будить, но у него тоже ничего не получилось. Мне показалось, дед очень испугался и вызвал скорую. Ее сердце билось медленно, и она едва дышала к тому времени, когда мы сюда приехали, — он дрожит, и сердце брюнетки замирает от вида сына, пытающегося сдержать очередной всхлип.       — Генри, посмотри на меня, — говорит Миллс. Мальчик поворачивается и смотрит на нее: лицо бледное, глаза мокрые. — Мы вернем Мисс Свон. Обещаю.       — Как ты можешь это обещать? — восклицает он сгоряча. — Она тебе даже не нравится.       — Генри, я знаю, что у тебя мало оснований доверять мне, — спокойно продолжает Реджина. — Но для тебя я готова достать Луну с неба.       Мальчик усмехается. Звук получается хлюпающим, но радостным.       — Это глупо, — говорит он. — Почему ты хочешь это сделать?       — Потому что ты меня об этом попросил, — она осторожно берет его за подбородок. — Сейчас мне нужно проконсультироваться с Голдом, — брюнетка поднимает руку, когда ребенок пытается возразить. — В прошлом я была всего лишь пешкой. Я многого не знаю.       — Хорошо, — соглашается Генри.       — Оставайся здесь и никуда не уходи, разве что с Дэвидом.       Она ждет его кивка, а затем растворяется в клубах фиолетового дыма.       В лавке Голда на удивление пусто. Реджина проводит пальцами по хрустальным единорогам, подвешенным над прилавком, слушая как звон разлетается эхом в глухой тишине.       — А, Ваше Величество, — говорит Голд, появляясь из подсобки. Он еще не до конца восстановился, поэтому тяжело опирается на трость. Его голос охрипший, а плечи опущены. Он выглядит старше. — Какая приятная неожиданность.       — Довольно, — бросает Миллс. Она и так идет наперекор всем своим чувствам. Не хватало еще, чтобы Голд использовал это в своих целях. — Объясни мне, почему Спасительница лежит на больничной койке, едва дыша.       — Сразу к делу, — кивает он. Его губы кривятся в усмешке, выставляя на показ золотые зубы. — Боюсь, я не имею к этому никакого отношения, дорогуша.       Реджина хмурится, видя, что это только забавляет старого черта, если, конечно, блеск в глазах и животный оскал могут каким-то образом свидетельствовать о таком.       — Не играй со мной, — огрызается она. — Скажи лучше, что ты об этом знаешь.       — И что я получу взамен за свою информацию? — спрашивает Голд.       — Немного доверия со стороны своего внука, — отвечает брюнетка.       — Генри мне не доверяет? — удивляется он, и кажется, будто его задевает подобное откровение.       — Первым он пришел ко мне, — спокойно произносит Реджина, но все равно звучит слишком самодовольно.       Голд кладет трость на прилавок и тянется за стойку, прежде чем взять с полки книгу и открыть ее.       — Как Вы уже знаете, магия довольно чувствительна, — говорит мужчина, на что Реджина нетерпеливо кивает. — Вчерашнее покушение Генри, возможно, имело непредвиденные последствия. Магия у колодца была под угрозой.       — И что, она напала? — спрашивает Миллс.       — Не совсем, — он проводит пальцем по странице и читает: — «Чувствуя угрозу, первичная магия объединяется с мощным источником».       — И этим источником стала Мисс Свон. Но почему? — женщина на самом деле выглядит заинтересованной; несомненно, магия Эммы довольно мощная, но она непредсказуема и совершенно бесполезна, если только блондинка не пытается кого-нибудь защитить.       Голд улыбается.       — Мисс Свон не обучена, — говорит мужчина. — В отличие от Вас. Ваша магия знает, как себя защитить, — он начинает листать книгу. — В любом случае, чтобы защитить себя, магия расколется на различные альтернативные реальности.       — Альтернативные реальности? — головная боль, которая исчезла за время, проведенное рядом с Генри, возвращается к Реджине с удвоенной силой.       — «В осеннем лесу разошлись две дороги», — говорит Голд. — Роберт Фрост.       — Я знаю стихотворение, — шипит брюнетка. — Ближе к делу.       — Сознание Эммы было разделено на ряд альтернативных вселенных. Неведанные дорожки, хочу Вам сказать. Я встречал подобное раньше, но ни у кого не было такого же магического потенциала как у Мисс Свон. Обычно люди умирают, когда магия начинает делить их на части, — мужчина пожимает плечами. — Она сильная.       — Мисс Свон не может умереть, — произносит Реджина.       Уголки губ Голда слегка подергиваются, а рука опускается на страницы книги.       — Питаете теплые чувства к Спасителю?       — Генри никогда не простит меня, — отвечает брюнетка.       Мужчина недоверчиво смотрит на нее некоторое время, а затем кивает, как бы понимая. Миллс задается вопросом: для чего он это делает? И сделал бы он это для Бейлфайра, если бы такое произошло с ним.       — Ты можешь вернуть ее, — говорит Голд и прихрамывает к полке. Он находит маленькую бутылочку, светящуюся зеленым светом, и трясет ее. — Добавьте в этот флакон каплю ее крови, и Вы сможете отыскать Мисс Свон.       — Я должна проникнуть в ее сознание? — спрашивает Реджина ошеломленно. Она и так проводит достаточно времени в непосредственной близости с Эммой Свон. Им не нужно для этого становиться еще ближе. Хотя брюнетка и предполагает, что сознание Эммы — очень простая вещь: слишком много мыслей о выпечке и целый раздел, посвященный тому, как разозлить мать сына, которого бросила при рождении.       — Не совсем, — заключает мужчина. — Эти вселенные — своего рода реальности. Они не сформированы Мисс Свон. Вам нужно будет путешествовать между ними и извлекать ее недостающие части. Только, конечно, если Вы думаете, что справитесь с этим.       Реджина выхватывает у него бутылку.       — Конечно, я с этим справлюсь, — огрызается она.       — Только помни, дорогуша, — окликает ростовщик, когда брюнетка готовится вернуться в больницу. — Всякая магия имеет цену.       Женщина хмурится и исчезает.       Когда она появляется в палате Эммы, Дэвид уже там. Он вскрикивает от неожиданности и отшатывается при виде фиолетового дыма.       — О, расслабься, — произносит Реджина, закатывая глаза.       — Ты можешь спасти ее? — спрашивает Генри, поднимаясь, чтобы встать рядом с кроватью. Он берет руку Эммы в свою, и сердце Миллс сжимается оттого, что женщина так и остается неподвижной, а ее рука безвольно свисает.       Она на мгновение отворачивается, чтобы накинуть пальто на спинку пустого кресла, а затем, зажимая зелье между большим и указательным пальцами, с сомнением смотрит на него.       — Если Голд сказал правду, — начинает женщина, — то Эмма разбросана по множеству альтернативных вселенных. Мне нужно только освободить ее от них.       Реджина вытаскивает иглу из воздуха и колет палец Эммы, сжимая его так, что капля крови попадает во флакон.       — Только, — говорит Дэвид с сомнением в голосе, — почему ты делаешь это для нас?       — Я бы не стала, — отвечает Миллс. — Все это ради Генри, — свободная рука ложится на мягкую щеку мальчика, поглаживая кожу большим пальцем. — Я люблю тебя, дорогой.       Генри приоткрывает рот, но ничего не говорит. Он лишь берет мать за руку, прежде чем она выпивает зелье. Жидкость обжигает горло, и Реджина чувствует, как ускользает, чувствует, как тело падает на пол, и слышит испуганный крик Генри.       Голд подразумевал, что ей придется путешествовать физически, ублюдок. «Прости, Генри», — думает она, а затем темнота исчезает, и женщина оказывается в тускло освещенной комнате, которая пахнет лошадьми и навозом, а в самом центре кто-то настойчиво целует ее.