Осколки

Для Эйски это утро такое же, как и множество прошедших. Лениво и устало, ещё — пасмурно. Взгляд, сонный, упирается в потолок. Под одеялом тепло. Совсем не хочется вставать и разговаривать с людьми о делах, но это лишь повседневная процедура мыслительной встряски перед подъёмом. Женщина вздыхает, потягиваясь, и поворачивается набок, чтобы в следующую секунду уткнуться взглядом в сопящее перед ней лицо. Её выражение — каменная мина, которая непонимающе оглядывает пускающую слюни морду. — О, Эйска, ты уже проснулась. Доброе утро! Юнан улыбается, удобно подминая под себя одеяло и даже стягивая часть с неё. Маги подпирает голову рукой, ложась к ней боком, и сгибает верхнюю ногу вертикально. — Ты вчера так быстро уснула. Я думаю, это из-за свойств моего чая. Хотя ты и выпила всего одну кружку, но это и значит, что ты была вымотана… Покорительница ничего не говорит, только всё так же пристально смотрит на болтающего волшебника: как тот легко говорит, постукивая пальцами по простыням, и поправляет распластавшиеся по кровати волосы, что где-то соприкасаются с её прядями. — …а ты что думаешь? В какой-то момент Эйска устаёт от переосмысливания: как она вчера уснула? Почему Юнан остался с ней? И что самое главное — был ли кто-то здесь и видел их с идиотом в одной кровати? Для репутации ей не хватало только слухов о том, что она спит с маги-отшельником. А ведь он сейчас провоцирует её. Женщина прикрывает глаза и обречённо мычит в подушку. — Я думаю, что ты забрал себе слишком много одеяла, — сухо говорит она и тянет на себя ткань, укрываясь. Спина остаётся раскрытой. — Но мне было так холодно, — жалобно протягивает маги, к её возмущению вцепившись в края одеяла. — Юнан, убирайся, — фыркает Эйска, дёрнув сильнее. — Нет! — Ч-что значит нет?! — ошарашенно цедит мечница и приподнимается, опираясь на руку. — Ты уснула на диване, мне пришлось перекладывать тебя на кровать, я не выспался! — Да что ты несёшь! — Эйска отпускает покрывало и садится, окончательно проснувшись. Она рассерженно оглядывает мужчину, который укутывается в покрывало и мёрзло стучит зубами. Только сейчас женщина замечает, что его шляпа лежит на тумбочке, а сам он в верхней одежде на её кровати. Впрочем, обратив внимание и на себя — тоже верхняя одежда, женщина унимается. Она и вправду уснула после чаепития. — Уже день, но ты же сам только под утро пришёл, — растеряно говорит мечница, отстраняясь от ситуации. — Сейчас примерно обед, может чуть позже, — с улыбкой произносит маги, радуясь теплу. — А почему никто… — Эйска опускает ноги с кровати и утыкается взглядом во входную дверь. — Не знаю, сюда заходило пару людей, но никто тебя не будил. А что, это странно? — Да, Юнан, довольно странно, что никто не разбудил лидера страны. Обычно у людей моего положения много обязанностей, — с сарказмом отвечает покорительница, поднимаясь с постели. — Это говоришь ты, а твоего в этих словах мало, — бросает маги. — Но постой, заходили сюда? И они все видели тебя? — Эйска, идя к окну на этом вопросе замирает и оборачивается на маги. — Нет, я скрылся от взора посторонних. Меня сейчас можешь видеть только ты, — сразу выдаёт правду маги, не настроенный ворошить настрой покорителя шутками. — Слава рух, — облегчённо выдыхает Эйска. Нажить проблем из-за такой глупости было бы просто нелепо. Наверняка бы пошли слухи: «Вот так покорительница Бальбада договаривается с маги?» Пару раз до неё даже доходили шепотки, что она, оказывается, любовница Рена Коэна, ведь «иначе почему тот отступил от Бальбада?!» Эйска устало садится на софу возле окна, сжав переносицу между пальцами, и вздыхает. — Ты и так работаешь без продыху. Я думаю, тебя из-за этого не разбудили, — пожимает плечами мужчина и приподнимается, чтобы опереться в полулежачем состоянии об спинку кровати. — Ты стала более беспокойной, да и вид у тебя как у человека, которому не знаком полноценный сон, — всё-таки говорит отшельник, хотя вчера ночью сдержался заводить об этом разговор. — Вместе с тем, я слышал, что твои советники говорили о стабильности продвижения дипломатических усилий. А лекари — вот кто злодеи: выяснили ситуацию и сказали, что тебя будить не стоит. Похоже, весь дворец решил, что сегодня без тебя ничего не рухнет. — Ах, Юнан, — прикрыв глаза, в сторону выдыхает женщина. Проныра таки продолжал следить за ней и уже выведал всё о ситуации в стране, в том числе и о её досуге. — Я бы хотела твоё спокойствие, но ты ведь не знаешь, что торопит меня. Эйска встаёт с софы и скрывается за ширмой, отделяющей гардеробную. Вчерашнее кимоно скатывается на пол вместе со внутренними слоями. — Что бы ни торопило тебя, думаешь, более позднее пробуждение сильно отсрочит твои дела? — наматывая кисточку волос на палец, риторически спрашивает мужчина. — Уж больно ты спокоен для человека, который вот-вот столкнётся с катастрофой в лице Аль-Сармен. Уже столкнулся, — отвечает Эйска и вдруг тихо шипит, когда чувствует прострелившую боль в плече — слишком резко дёрнула рукой, забывшись. Бинты стоило поменять, однако сейчас она натягивает только свежую одежду. Большая часть ранений зажили, но самые серьёзные ещё ощущаются. — А зачем беспокоиться, когда мало на что можешь повлиять? Юнан говорит довольно ребячливо, что её не обманывает. Она знает, что, несмотря на спокойствие, внутренне маги тоже всполошён и не знает, что делать. Мир втянут в череду настолько опасных событий, что даже хранитель Великого Ущелья не может оставаться в стороне. Да и сказать что-то наверняка сейчас никто не в силах. Женщина задумывается, остановив сборы. Юнан… В мыслях всплывает череда воспоминаний, в которых так или иначе присутствовал отшельник. Он всё ещё не рассказывает о себе многого, но вместе с тем никогда не вызывал сильной настороженности с её стороны. Напротив, ей до сих пор кажется, что маги тот, на кого можно положиться. Бремя правды — то, что связало их пути, и до сих пор связывает. Может ли она довериться ему и в этот раз? Эйска выходит к маги, недолго прослеживая за его непринуждёнными действиями. Тот вновь улыбается ей и качает ногами в воздухе, улегшись на живот. — Разве сейчас не время обеда? Его не принесут сюда? — Юнан. — Да? — Убирайся из моей комнаты.

***

Настроение сегодня остаётся приподнятым. После посещения лекарей фрейлины помогают собраться и привести себя в порядок уже как положено. Обычаи обычаями, но женщине нравится эта часть власти. За ней явно ухаживают лучше, чем если бы она делала это сама, да и хорошо, что такую рутину можно поручить кому-то другому. Покорительница неспешно идёт по дворцовым коридорам, то и дело замечая людей, что здороваются и кланяются. Поначалу она отвечала на приветствия, но советники и тут приструнили её «негоже вашим положением». В нынешнем положении много минусов. Она постоянно на виду, на её плечах чрезмерно много ответственности, приходится разговаривать с людьми, договариваться с советниками, которых сперва пришлось отучить воспринимать её монархом (сама виновата). У неё и без того много планов, но пока приходится разбираться с государственными проблемами. Однако что действительно теперь приносит ей радость, так это… Эйска приоткрывает одну из комнат спального сектора и тихо заходит внутрь. Почти что на носочках та подходит к кровати и заглядывает за ком из одеяла, сверху которого торчит светлая макушка, а потом виду открывается и сонное лицо мальчика. Женщина хихикает про себя и садится рядом, собирая покрывало аккуратными складками пониже. — Анхель. Анхе-ель. Мальчик только что-то непонятно бормочет и отворачивается. Эйска приобнимает его поверх одеяла и замирает в таком положении на некоторое время, умиротворённо прикрыв глаза. — Жарко. — Доброе утро, — Эйска улыбается, положив руки мальчику на плечи и некрепко массируя. — Будешь вставать? Или ещё немного поспишь? — Буду, — сипло отвечает Анхель, потягиваясь и потирая глаза. — А почему ты здесь? Что-то случилось? — он приподнимается на локтях и ложится повыше на подушке. — Ничего. Я просто хотела тебя разбудить. У тебя сегодня нет занятий, и мне сказали, что ты ещё не выходил из комнаты, — женщина с улыбкой поправляет его одеяло. — Я соскучилась. Сколько мы не виделись? Пару месяцев? — Ты ещё меня спрашиваешь! — недовольно хмыкает он, зевая. — Не знаю, я не считал. — Эйска только посмеивается. — Нет, серьёзно, что-то случилось? У меня такое чувство, что ты хочешь мне что-то сказать, но не решаешься. — Нет же! — замахав руками, легко отрицает покорительница. — Я просто так. Раньше моё любимое утро было, когда меня будила мама. Мне нравилось, когда она осторожно поправляла мои волосы и целовала, я не хотела просыпаться, а потом поцелуями она начинала меня щекотать, — Эйска улыбается шире, вспоминая те дни. А потом то, как после мамы её уже приходил поднимать брат: хватать за щиколотки и играючи стягивать с кровати. Действовало безотказно. — Хочешь, я и тебя… — Нет, — тот отпрянывает назад, вскинув руки перед собой. — Обойдусь! Эйска смеётся громче, успокаивающе помахивая ладонью. — Мальчики твоего возраста уже отказываются от таких нежностей. «Хотя это не значит, что не хотят, просто стесняются признавать. Да что там… и «мальчики» постарше такие же. Любому мужчине нравятся внимания и ласка. Муин запросто вёлся на это. Да даже Му иногда мялся от чрезмерной доброты.» — Мои ровесники какие-то идиоты, — фыркает он и садится, окончательно просыпаясь. — И шутки у них придурочные. — Вот как? — она смеётся. — Знаешь, я в детстве так же всегда воспринимала окружающих меня людей. А потом… — Поняла, что проблема была в тебе? — предполагает он, скидывая одеяло ниже и подбирая ноги под себя. — Нет, я и потом так же считала. Но в целом да, поняла, что лучше так не считать. Или хотя бы не вслух. — Мой учитель по общей магии говорит, что волшебники, как правило, все такие. Эйска издаёт протяжный хмык, вдумчиво глядя в сторону, а затем вновь смотрит на мальчика. — Анхель, тебе нравится магия? — с улыбкой спрашивает она. — М? Ну, да. Почему она не должна мне нравиться? — Наверное, объективных причин нет. Магия действительно замечательное явление. Однако как бы ты отреагировал, если бы её больше не было? — Что за вопрос такой? Как магии может не стать? — Ты не ответил. — Не знаю… Волшебство — классная вещь. Но я и без нее, мне кажется, могу обойтись. В Магноштаде это было сложно. Без неё ты был никто, а потом это перестало быть необходимостью. А зачем ты спросила? — Да просто. Я вот никогда не была магом, и прекрасно обхожусь без магии. Тебе тоже советую на нее не полагаться. — У тебя есть три джина, это не считается! — возражает Анхель, ткнув в неё пальцем. — Они в основном для боя. И я не могу выбирать тип их магии. Но наверно, в какой-то мере ты прав, — рассуждает Эйска. — Ну ты и завела с утра… — бурчит мальчик. — Какой-то тяжёлый разговор для пробуждения. — А… — оступается женщина, поджав губы. Она всё ещё иногда забывает, что с детьми лучше общаться по-другому. — Ну, хорошо. Вообще-то, я пришла разбудить тебя на обед, — она встаёт, поправляя подол кимоно. — Давай я тебя подожду и мы пойдём вместе. — Ладно, подожди тогда снаружи. Я оденусь и выйду. — И умыться не забудь, — уже уходя, добавляет она. — Эйска, — обречённо выдыхает Анхель, закатив глаза. — Уже ухожу! На завтрак они идут болтая уже о чём-то более лёгком. В основном о досуге мальчика, его планах и успехах. Анхель всё чаще становится отстранённым — наверное распространенная черта для этого возраста, поэтому Эйска хватается за каждую возможность выслушать его. Во дворце живут мальчики и девочки его возраста и постарше — дети местных работников и людей позиций выше, поэтому надолго рядом с ней мальчик не задерживается. Как бы тот ни отзывался о своих друзьях, она понимает, что подростки сильно зависят от мнения друг друга. Женщина только надеется, что её положение несильно повлияет на его общение. Когда они приходят, Анхель убегает к своим друзьям, которых замечает неподалёку. Эйска тоже оглядывает зал, но нужных людей пока не находит. Юнан решил остаться на время, однако сейчас проверяет окрестности города — на случай, если присутствие ордена будет замечено. Не самое мудрое решение позволять стороннему волшебнику творить всё, что вздумается, но тот и без разрешения сделал бы это. Уже хорошо, что он её хотя бы предупредил. Они так и не поговорили, хотя она планирует сделать это, как только маги вернётся. Чьё появление женщина действительно не ожидала, так это… — Тётенька! Радостный голос Аладдина слышно из другого конца зала. Впрочем, Эйска давно привыкла к этому, да и многие уже знают, что он достопочтенный маги — к нему не придерёшься. Мальчик даже к императорам и королям обращается непринуждённо — куда уж ей? — Аладдин, доброе утро, — улыбается ему мечница, отвечая на уже привычные в прыжке объятия волшебника. — Садись обедать. — Я такой голодный! — говорит тот и сразу начинает поглощать еду вокруг. — Ты растёшь, питайся хорошо, — кивает она. — Мхм… Оказалось, что Юнан не единственный, кто решил её проведать. Они с Аладдином прибыли вместе. Отшельник сразу пошёл искать её, а молодой маги — место для сна, которым оказалась комната Анхеля… Было много детского ора, споров и стражи. Странного мальчика, который появился в покоях молодого господина, пытались выпроводить, но Юнан успел появиться вовремя. Похоже, что Эйска проспала всё веселье. — Как тебе твоя комната? — спрашивает Эйска, отпивая из чашки. — Мне всё нравится! — закивав, говорит маги. — Так уютно и тепло, хотя на улице прохладно! — Пока ты мой гость, не стесняйся говорить, если тебе что-то нужно. — Здорово, — протягивает мальчик. — Что здесь, что в Синдрии так хорошо кормят! И тут попросторнее. — Дворец здесь больше, да, — Эйска издаёт смешок. Что-что, а Аладдин всегда любил вкусно поесть. Нужно теперь следить за тем, чтобы он не наел бока. — А как у тебя дела? — доев очередное блюдо, спрашивает у неё мальчик. — Я так переживал за тебя, когда ты была ранена. Мы не виделись несколько месяцев. — Да, — подумав, кивает она. — Со мной всё хорошо, правда всё ещё бывает больно. Недавно я попробовала потренироваться, и в начале даже получалось, но от резких движений начинает стрелять правое плечо. Думаю, что о мечах на время можно забыть, — вздыхает мечница, думая, что на самом деле и так уже давно забросила фехтование. — А Алибаба… — Мы оплакали его и провели похороны, подобающему принцу Салуджа. Ну, по крайней мере, так мне сказали. Я была в коме целый месяц, да и хорошо, что они не ждали меня так долго. Алибаба заслуживал большего, чем подобная смерть, — ровно говорит мечница, тем не менее грусть всё равно проскальзывает на её лице. Аладдин понимающе хмурит брови. Для всех месяц войны стал восстановительным. Эйска провела его во сне, а когда проснулась, вновь столкнулась с осознанием смерти ученика, ссорой с братом (если так можно назвать попытку убить) и последствиями подорвавшегося здоровья. А сейчас она усиленно занимается улучшением положения страны. Мальчик в поддержке накрывает её руку своей, улыбнувшись, когда она поднимает на него взгляд. — Кстати говоря о нашей последней встрече, — Эйска улыбается, дав понять собеседнику, что она в порядке. Все самые сильные приступы она уже пережила, а сейчас, вроде как, даже не думает об этом каждый день. — Ты тогда был расстроен смертью Алибабы, да и в целом был сам не свой. Как так получилось, что в итоге ты решил устроить собрание и всех туда пригласил? — Ну, как тебе сказать, — неудобно улыбается маги, вспоминая те дни. — Если кратко, я решил, что моё молчание скорее вредит. Точнее, что от него нет пользы. Я подумал о том, что ты мне говорила, и понял, что чтобы бороться с общей проблемой, сначала покорители должны знать, с чем надо бороться. Я думал, что это сплотит их. Но они не то, что согласились — Аль-Сармен напали. — Они ничего не решили или не успели? — Успели, — вздыхает Аладдин. — Короли решили не объединяться. Я бы сказал, что они ещё больше возненавидели друг друга. — Бараны упрямые, — разочарованно выдыхает женщина. — У тебя получилось убедить их в Магноштаде, вот я и подумала, что и в этот раз… — Я надеялся, что хотя бы дяденька Синдбад поможет мне, но он ни за что не хотел объединятся с Ко. — Хакурю там не было? — Нет. «Щенок даже не явился», — гневно думает мечница, невольно сжав ладонь в кулак. Эйска знает, что Аладдин виделся с принцем, но не расспрашивает об этом намеренно. Время на такой балаган она тратить не будет, а если всё-таки реновский выродок ей попадётся… — Тётенька, мне жаль, что случилось тогда между тобой и Синдбадом, — Эйска моргает и смотрит на Аладдина, отрываясь от собственных мыслей. — Возможно, я не всё понимаю, но я хотел бы, чтобы между вами отношения наладились… — искренне говорит маги, всё-таки затронув эту тему. Тогда он не мог и предположить, что для них двоих всё обернётся настолько плачевно. Покорительница сначала не реагирует, на мгновение окунаясь в клубок неприятных воспоминаний, но, собравшись перед маги, треплет его по макушке. — Я вижу, что ты беспокоишься за меня. Но я не хочу, чтобы ты разочаровывался в Сине. Я знаю, ты его уважаешь. Он добрый и благородный человек, просто так получилось, что политика увела нас разными путями. Это не наша вина. Уверена, будь у него выбор, он бы поступил по-другому. — Ты так думаешь? — Конечно. На самом деле, Синдбад очень заботливый брат, просто я тоже часто бываю вредной, — посмеивается женщина. — Во всяком случае, ты не должен заморачиваться такими вещами. У тебя своих забот полно, — мягко улыбается она, пододвинув к нему тарелку. — Поешь лучше десерт. Аладдин слабо улыбается, принимая такую заботу. От слов шатенки ему действительно становится лучше, хоть он и чувствует, что ему многого не договаривают. Однако подобные слова Эйски о брате вселяют в нём надежду на то, что для них ещё есть шанс, а эти переживания — просто его неспособность понять ситуацию целиком. Ведь это больше, чем их политические желания, и гораздо больше их личных отношений. — Баркак сказал, что Бальбад будет помогать нам. Это то, что вы уже заранее обсудили? — отпивая напитка, продолжает разговор мальчик. — Отчасти для этого я и возвращала страну. Я думала, что Алибаба займётся этим, а я буду помогать до его самостоятельности. Но раз у штурвала теперь я, всё будет по-моему. Пока я пытаюсь наладить утерянные связи. Соседние страны уже приняли моё предложение, Синдрия ещё не дала ответ, а империя Ко — отказалась. — Это плохо, — опустив взгляд, говорит Аладдин. Эйска усмехается. — Да. Ко отказались сотрудничать, хотя мы приложили максимум усилий с имеющимися возможностями, — женщина вздыхает. — Ну, по правде говоря, сейчас для них мы действительно не такой уж и важный союзник. Наше расположение — единственное, что привлекательно для них. Однако не всё кончено. Пока наследники отсутствовали, в стране начались свои конфликты за власть. Чиновники и торговцы стали искать способы укрепить собственные позиции. И кто-то из них сам вышел на компании Бальбада. Аладдин удивлённо поднимает голову. — То есть… они сами? — Разумеется, — мягко кивает она. — У людей всегда есть интересы, которые стоят выше слов правителей. Если торговля даёт прибыль, её будут вести. А я, как правитель, поддерживаю торговцев, что взаимодействуют с иностранцами. Чем больше людей привыкнут считать Бальбад надёжным партнёром, тем труднее будет разорвать эти связи. Мальчик задумчиво хмурится. — Но это же не союз… — Пока нет, — спокойно отвечает Эйска. — Но связи растут. Сегодня это выгодные сделки торговых компаний, завтра — привычный рынок для целых городов. А потом, кто знает, возможно, и на национальном уровне они уже не смогут от этого отказаться, — она делает паузу и добавляет уже более деловым тоном: — Развиваться рядом с такой страной, как Ко — трудно, особенно, если она не союзник. Поэтому в договоре я просила сильно не наседать — они будут учитывать наше состояние первое время, — пересказывает Эйска, замечая про себя, что это довольно утомительно — упрощать информацию для маги каждый раз, чтобы не забивать его голову лишними тонкостями. Аладдин моргает, впечатлённый. — Значит… даже если политики против, простые люди всё равно будут сближаться? — Вот именно, — подтверждает Эйска. — Политика меняется быстро. Привычки людей куда устойчивее. Аладдин хмурится, не отводя глаз от неё: — Но, тётенька… а если они решат оборвать всё в один день? Вдруг император вернётся и просто запретит любую торговлю? Эйска не сразу отвечает, только спокойно отставляет чашку и переплетает пальцы в замок. — Рены на такое способны. Хотя, даже если сверху пустят указ, всегда найдутся те, кто продолжит. Торговля — как река. Если перекрыть её в одном месте, она найдёт другой путь. В отличие от союзов на бумаге, которые можно разорвать за один день, связи между людьми так просто не уничтожишь. Чем дольше они укрепляются, тем меньше власти у правителей их разорвать, — Эйска на миг прищуривается, словно вспоминая что-то. — К тому же, Аладдин, посмотри на саму Империю Ко. Она слишком велика и разрозненна, чтобы держать всё под жёстким контролем. Каждый чиновник думает о собственной выгоде, каждая провинция тянет одеяло на себя. И если для них сотрудничество с Бальбадом становится источником прибыли, они будут его защищать. Сначала это просто удобство. Затем — привычка. А потом это превращается в необходимость. — Тётенька… — Аладдин чуть мнётся, подбирая слова. — Это… звучит больше как хитрость, чем как открытый союз. Я привык думать, что добро должно быть честным и прямым. Но то, что ты описываешь… это похоже скорее на политику. Эйска улыбается без тени насмешки. — Хах, видишь? Ты уже и в ней начал разбираться, — женщина непринуждённо вытирает крошку с лица мальчика салфеткой. — Но в мире, где каждый день могут начаться новые войны, честность сама по себе ничего не стоит. Она уязвима, её легко сломать. А вот привычка и выгода крепче любых обещаний. Мальчик отводит взгляд, его руки сжимаются на коленях. — Но если строить мир только на выгоде… Разве он не разрушится, как только люди решат, что выгода в другом месте? Эйска слегка кивает, признавая справедливость его сомнения. — Возможно. Но пока этот мир держится, он даёт людям время жить без войны. Иногда этого уже достаточно. Маги снова смотрит на неё, пытаясь прочесть в её лице хоть намёк на сомнение, но Эйска остаётся спокойной. — Знаешь, Аладдин, в политике многое держится не на том, кто первым делает шаг, а на том, кто не может позволить себе остаться позади. Ко уже начали пробовать торговать через своих чиновников и торговые дома. Для них это вопрос выживания и укрепления власти. Но именно поэтому Синдрия рано или поздно сделает то же самое. Аладдин вскидывает голову: — Думаешь, Синдрия согласится? — Думаю, да. Джафар и Драгул слишком прагматичны, чтобы наблюдать, как Ко усиливают свои позиции, пока Синдрия теряет влияние. Им будет неприятно идти по чужим правилам, но они выберут выгоду для своей страны. И как только Синдрия вступит в игру, это уже станет не моим планом, а объективным механизмом, в котором все стороны вынуждены участвовать, — она чуть заметно ведёт плечом, словно этот вывод был для неё очевиден. — Опять ты тут вертишься! — Эйска от неожиданности подпрыгивает, когда видит рядом с ними недовольного Анхеля. За разговором она потеряла счёт времени и не заметила, как большая часть людей уже разошлась. — Разве у вас нет других дел? — вскидывает он бровь, дырявя взглядом Аладдина. — Привет. Ты же тот орущий пацан с ночи… — приложив палец к губам, мальчик клонит голову вбок. — Заткнись! — И правда, мы засиделись, — растерянно улыбается женщина. — Мне тоже уже пора. — У тебя весь рот измазан, — указав на своё лицо в том месте, где грязно у маги, говорит Анхель. — Да и вообще… — Аладдин, пока отдыхай. Поговорим с тобой позже. Маги моргает, пристально смотря на удаляющего мальчика и покорительницу, которая прикрывает ему рот и что-то ему с улыбкой говорит. Тот не особо вырывается, но пытается тоже что-то сказать через ладонь на губах. А затем маги заостряет взгляд только на ней. Расстояние между ними увеличивается. Женская фигура от проникающих через окно лучей становится ярче, а в глазах маги тёплый свет отпечатывается не только на её лице, но и на личности. Аладдин любуется этим мгновением, как если бы время вдруг замедлилось. К ней хочется тянуться и греться, восхищаться и слушать. И он имеет в виду не тот политический монолог, которым шатенка поделилась. Нечто схожее до недавних пор мальчик испытывал только к трём людям — Соломону, Коэну и Синдбаду. Однако сейчас это не то же самое. Эти чувства он мог только представлять, но кажется, что они были бы точно теми, как если бы рядом с ним была Сава. Эйска бы поняла, что чувствует мальчик, если бы он поделился этими мыслями. — Почему ты с ним так груб? — уже когда они выходят из столовой, женщина отпускает Анхеля. Тот просто фыркает и уходит, оставив её без ответа. Дело даже не в том, что наглый волшебник вторгся в его комнату и забрался на кровать, нет. Просто беззаботный простак его раздражает. И зачем Эйска с ним возится? Кто он вообще такой? — Сегодня он какой-то раздражённый, — тихо произносит Эйска, провожая негодующую фигуру мальчика взглядом. — Госпожа Эйска, рад, что я наконец-то нашёл Вас. — Женщина быстро оборачивается, встретившись с Баркаком, что кланяется ей в приветствии. — Надеюсь, что Вы сегодня в добром здравии. — А, Баркак, это Вы, — она в последний раз бросает взгляд на пустой коридор и полностью оборачивается к генералу. — Да, сегодня я выспалась. Думаю, Ваш план по моему устранению наконец-то сработал, — шутит мечница, ведь мужчина часто замечался за попыткой уговорить её отдохнуть от забот. — Что Вы, всего-то требовалось дать Вам больше времени на сон. Ведь если бы Вы не нуждались в нём, не проспали бы до обеда. — И то правда, — выдыхает мечница. — Что привело Вас сюда? — Сегодня Вы хотели посетить город, — напоминает мужчина. — Я подготовил небольшой отряд, который будет Вас сопровождать. Прошу Вас, давайте оставим эти формальности для Вашей безопасности, даже если Вы против, — заранее просит генерал, зная нелюбовь шатенки к приставе. — …отряд? — Эйска вспоминает свои намерения прочесать окрестности острова. Это первый её выход в свет после речи в день независимости. Однако она собиралась прошерстить рынок под прикрытием, но это умоляющее лицо… — Хорошо, — со вздохом соглашается мечница, мысленно смиряясь с тем, что потратит вдвое больше времени. — Смотрите на это позитивнее — будет лучше, если вы покажетесь публике, как лидер, а не прячась под плащом, — говорит Баркак, давая понять, что догадался о её намерениях улизнуть из дворца. В конце концов, учитель он Алибабы или нет? Тот тоже ребёнком часто сбегал один.

***

Эйска выходит в город без кортежа и знамён — только с парой стражников на расстоянии и в простой дорожной одежде, которая не бросается в глаза, но всё ещё выдаёт статус. После полудня площадь уже успела превратиться в шумный узел города. Рынок тоже выглядит достаточно оживлённым. Часть лавок пустует — след войны и недавних перебоев в поставках всё ещё заметен. Эйска сразу отмечает, что исчезли резкие скачки стоимости на зерно и масло — признак того, что введённые ограничения и договорённости с крупными поставщиками начали действовать. Но выбор всё ещё скромнее, чем до кризиса, особенно у мелких торговцев. Лидер Бальбада останавливается у лавки с тканями, здоровается и сразу переводит разговор в деловое русло: спрашивает о поставках, налогах, аренде места. Продавец говорит, что сборы стали предсказуемее, и жалуется на сложности с караванами — охрана есть, но её не хватает на дальних маршрутах. Дальше — ряды с продовольствием. Кто-то говорит, что стало легче закупать зерно оптом, кто-то — что спрос просел, потому что люди тратят меньше и выбирают только необходимое. Эйска слушает, почти не комментируя, иногда уточняет детали. Её интересуют не отдельные жалобы, а повторяющиеся вещи: где трудности, где рынок сам начинает выравниваться. Когда покорительница отходит от основной площади, к ней подтягивается свита. Стражники держатся чуть поодаль, советник по торговле и писарь идут рядом. Первым нарушает тишину казначей — седой мужчина с усталым, но цепким взглядом. — Торг идёт довольно неплохо, скажу я вам, — негромко посмеивается он, проведя рукой горизонтально. — Для первых месяцев это редкость: обычно рынок либо захлёбывается, либо замирает. — Эйска кивает, не перебивая. — Причина проста, — продолжает мужчина. — Люди знают, чего ждать. Пошлины не меняются, сборщики не взымают втрое. Купец больше всего боится не бедности, а непредсказуемости. Это очень ярко отличается от политики бывшего короля Абумада. — Значит, мы не должны трогать сборы? — спрашивает она. — Не сейчас, — подтверждает другой, старший по возрасту советник, отвечающий прежде за импорт. — Даже если казна начнёт худеть — пусть лучше медленно наполняется, чем быстро опустеет. Народ торгует охотно. Это добрый знак. Однако я бы предложил вернуть старые сборы, хотя бы частично. Эйска замедляет шаг, но не останавливается. — Старые сборы задушат мелких торговцев. Они ещё не окрепли. Если мы потянем с них больше, они либо уйдут, либо поднимут цену. В итоге пострадают все. Да и караваны жалуются на дороги. Говорят, охраны мало. — Не мало, — отвечает караванщик, качая головой. — Она стоит не там. Стража держит города, а пути пусты. Купец без каравана не опасен, но караван без защиты — добыча. — Значит, передвинуть дозоры? — заключает Эйска. — Постепенно, — добавляет казначей. — Не ослабляйте городские ворота. Лучше пусть охрана идёт с караванами по очереди. Сегодня — с северным путём, завтра — с южным. Пусть знают, что государство смотрит. Эйска на мгновение задумывается, оглядываясь на людей у прилавков. — Я не против усиления. — Есть ещё одно, — продолжает он. — Новые торговые дома растут быстро. Без надзора они начнут жульничать. Раньше за такое били кнутом — и порядок был. Эйска коротко качает головой. — Раньше их и боялись. Пусть работают открыто. Нарушат — будем знать, кого звать к ответу. Загнанный в тень торговец опаснее жадного, — отвечает она после момента раздумия. Писарь тихо уточняет: — Записать как есть, госпожа? Без ужесточения? Она смотрит на него и слегка смягчает тон: — Запиши так: пока не трогать. Вернёмся к этому после сбора урожая. Если ошибаюсь — исправлю. Но сейчас лучше дать им время. Свита переглядывается. Никто не возражает вслух: она не отмахивается от советов и не цепляется за своё. И именно это заставляет их не судить предвзято. Эйска знает, что не все с ней согласны, наверняка, думают советники, они предложили бы лучшее решение. Однако и она не говорит, какой информацией обладает в полной мере. Это заставляет её не сомневаться в принятом решении. После смены монархии страну мог ожидать затяжной кризис: отток средств, нехватка продовольствия, рост цен. Отсутствие крупных потрясений — не её заслуга. Эйска это признаёт. Устойчивость Бальбада — результат политики Коэна. Или Комэя — она не уверена. За неполный год они выстроили систему, которая удержала страну от распада. Даже при равных ресурсах ей потребовались бы годы, чтобы добиться сопоставимого результата. Она не может не восхищаться этой стороной Ренов. Раннее образование, родословная, военный опыт и политическая среда сделали из них прирождённых правителей. А что самое важное — сердце и дух, что способны двигать массы. Сила джина — лишь малая часть их величия. Эйска никогда не считала себя правителем лучше, чем они. Для неё их слабость заключалась не в некомпетентности и не в отсутствии воли. Дорога обратно во дворец проходит почти незаметно. Эйска перестаёт реагировать на шум улиц и приветствия. Шаг остаётся ровным, но взгляд уходит вглубь себя. Над дворцом тянется плотная серая облачность — привычная для этого времени года. Лицо кажется таким же тусклым, хотя причина не в погоде, а в мыслях, которые вновь и вновь возвращаются. Эйска представляет перед собой каждый из образов. Синдбад. Коэн. Такэрухико. Му. Комэй. Реншу. Когёку. Коха. Игнатий. Артемина. Дариус. Амон Ра. Клавдий. Нерва. Хакурю. Хакуэй. Система, основанная на идее единого правителя и единой воли, была ей хорошо известна — слишком хорошо, чтобы продолжать в неё верить. Изучив её до основания, мечница от неё отказалась. Мир способен существовать без одного центра силы; порядок возможен и без единственного короля. Современные правители, каждый по-своему сильный и влиятельный, служат этому прямым подтверждением. Проблема заключалась не в их возможностях, а в расхождении целей. И именно здесь Эйска видела для себя задачу: не устранять соперников, а сводить их интересы к общему знаменателю, где выигрыш одного не означал поражение другого. Столкнувшись с нежеланием покорителей идти на перемирие во время противостояния с Медиумом, Эйска впервые усомнилась в эффективности такого подхода. Она рассчитывала, что осознание угрозы заставит страны искать общее решение, но после организованном Аладдином собрании убедилась в обратном. Аль-Сармен вновь сделали свой ход, короли не смогли им противостоять, — бесследно пропали, тем самым дав понять, что… …больше ей не нужны. Раньше она считала их союз необходимым условием победы. Теперь же видит: для устойчивости мира короли стали не опорой, а ещё одним фактором риска. Да, они согласились одолжить свою силу, но методом уговоров и торгов. Просто трата времени. Даже прямое столкновение с угрозой не стало для них поводом к объединению. Эйска окончательно понимает, что в борьбе против организации они не союзники. Как и короли из-за её нейтральных взглядов считали Эйску неудобной, так и она, в последствии их разобщённости, стала воспринимать покорителей как помеху. Лидеры не ставят общее выше собственного — и в этом нет ошибки. Она не винит их за осторожность, ведь угроза со стороны империй не липа, особенно после недавних событий. И Эйске теперь приходится мыслить теми же категориями, так как Бальбад, как суверенное государство, ей сейчас необходимо. Всё это усложняет её задачу: не только не дать другим навредить стране, но и воплотить в жизнь свои планы, на этот раз окончательно исключая поддержку покорителей. Для мира они всё ещё нужны, как локомотив прогресса, а что касается остального… с Аль-Сармен она разберётся сама. Как и с вопросом территорий. Исчезновение покорителей не вызывает у неё радости. Они были частью расчёта, и их отсутствие вынуждает перестраивать всю схему заново. Но сейчас это также удобный момент для расширения влияния Бальбада. Без лидеров, остатки прежнего правления не представляют серьёзной угрозы. И всё же мысль о пропавшем Синдбаде не даёт покоя. Она хочет вернуть его — не ради примирения, а потому что живой брат, даже отвернувшийся, лучше, чем пропавший или мёртвый. Голова от всех этих размышлений начинает гудеть. «Соломон, как ты справлялся с нежеланием быть королём? — посмотрев на серое небо, в мыслях спрашивает мечница. Она сжимает кулаки в кармане. — Я не хочу этого. Я просто… устала от всего. Что бы ты сделал на моём месте?» Она уже не раз возвращалась к этому: к собственной жизни, к навязанному долгу, к вине и усталости. К прошлому, от которого пытается отвернуться, и к себе прежней, которую не может забыть. Эйска отказалась от своих убеждений, но не утратила памяти о них. Не убивай. Не начинай войну. Защищай. Храни. Ни одно из этих обещаний она не выполнила. И давно смирилась с тем, что не выполнит. Дворец встречает их привычным темпом. Сначала ужин с расчётом обсуждений недавней вылазки, после которого мечнице выпадает шанс побыть одной. Коридоры к вечеру пустеют. Шаги звучат глуше, чем днём, свет от факелов и ламп тёплый. Сквозь высокие окна тянется закат — густой, медный, ложится длинными полосами на каменный пол и стены. Эйска идёт без сопровождения. Дел на сегодня больше нет — по крайней мере тех, что требуют немедленных решений. Плечи чуть опущены, движения спокойные, без прежней собранной резкости. В такие часы дворец кажется не местом власти, а просто большим, усталым зданием. Она замечает Аладдина не сразу. Мальчик сидит на подоконнике в одном из боковых коридоров, свесив ноги, и смотрит на город, окрашенный закатом. Свет делает его силуэт мягче, почти растворяя в воздухе. — Ты здесь, — произносит Эйска без удивления. Аладдин оборачивается — улыбка выходит спокойной, без обычной беспечности. — Я искал тебя, но мне сказали, что ты занята. Эйска останавливается рядом, опираясь плечом о стену, и тоже смотрит в окно. Некоторое время они молчат. В этом молчании нет неловкости. Аладдин спрыгивает с подоконника и становится рядом, сложив руки за спиной. — У тебя много дел. Я хотел узнать, как ты. Женщина смотрит на него чуть дольше, чем нужно, и чувствует, как напряжение немного ослабевает. Невзначай мечница отмечает, что маги подрос и теперь ей по плечи. Пару лет — и перерастёт. — Сейчас — нормально, — говорит она честно. За окнами окончательно гаснет свет. В коридоре зажигаются кристаллы, возвращая дворцу привычный вечерний ритм. Эйска выпрямляется и делает шаг вперёд. — Пойдём. Уже поздно. Аладдин кивает и без лишних слов идёт рядом. Закат остаётся позади, а впереди — тишина и редкие шаги по длинным дворцовым коридорам. — Ты уже поужинал? — Нет, — качает головой Аладдин. — Сегодня я весь день осматривал дворец, и как-то заблудился. Всё так изменилось. — Тебе нельзя ходить голодным. Пойдём я сопровожу тебя в столовую. — Нет! Я так устал ходить, что еле держусь на ногах… Наверное, мне лучше сразу уснуть. Эйска снисходительно улыбается, выпустив беззлобный смешок. Мальчик страдальчески вздыхает, расслабляет плечи, горбясь, и опускает голову. Мечница усмехается, а затем, решив, ладно! предлагает: — Тогда мне не остаётся ничего, кроме как попросить подать еду в мой кабинет. У меня-то ты согласишься поесть? — Хм, ну, не знаю… Думаю, я могу дойти до твоей комнаты… Эйска смеётся, замечая, как сквозь усталость яро выбивается удовлетворение.

***

Еда постепенно исчезает с тарелок. Разговор скачет, не держась ни за одну тему. Аладдин спрашивает, какой была женщина в детстве, и она, подумав, честно отвечает: упрямой и слишком серьёзной. Маги заявляет, что тогда покорительница совсем не изменилась. В ответ спрашивает, чего бы он хотел, если бы завтра можно было ничего не решать. Мальчик задумывается и говорит, что хотел бы весь день есть сладкое и летать без цели. Эйска замечает, что это вполне достойный план, и обещает, что однажды он обязательно его осуществит. — Я полагаю, что тебя следовало отправить на переговоры с каждым из правителей — ты бы быстро уговорил их на мир во всём мире, — откусывая от яблока, клонит голову в бок покорительница. — Ну, я, вроде как, уже пытался это сделать. Меня поругали и щёлкнули по носу, — серьёзно на шутку отвечает маги. — На самом деле, я ожидал получить поддержку хотя бы от дяденьки Синдбада, но он и остальные придерживались примерно одной позиции. Эйска вновь задумывается о надобности покорителей, пока от раздумий не отвлекает маги. — Тётенька, а что ты думаешь о самом Коэне? — М? Почему ты спрашиваешь? — удивляется она. — Сейчас, кроме дяденьки Синдбада, мне кажется, что наибольшее влияние имеет именно он. Если честно, я и сам до конца не понимаю, как воспринимать каждого из них, особенно после того, как я проговорил с ними. Разговор с дяденьками Коэном и Комэем позволил мне переосмыслить много вещей, — Аладдин вспоминает их с Алибабой путешествие в Бальбад, до того, как они отправились биться с Хакурю и Джударом. Эйска понятливо кивает, найдя в попытке расспроса способ освоить для себя фигуру Ренов. Однако, она бы не сказала, что они — самые влиятельные. Рем, императора Клавдия с его чередой успешных походов нельзя игнорировать. Да и про Партевию и соседние страны маги наверняка мало что знает. — Вообще, мне казалось, что дяденька Коэн тебя раздражает, если вспомнить вашу первую встречу, — посмотрев ей в глаза, улыбается маги. — Раздражает… — пускает беззлобную усмешку женщина. Наверное, думает Эйска, лучше поделиться элементарным мнением касательно них, чем вдаваться в более глубокие размышления. — Нет, — качает головой она, — на самом деле, мне нравится, кто есть Рен Коэн. Я уважаю его за силу и качества правителя. Как-то раз мы разговаривали приватно, и тогда он показался очень любознательным человеком, что по натуре мне очень близко. Возможно, Коэн и не нравился мне в силу своего нрава, но сейчас он меня устраивает. — О чём же таком вы разговаривали приватно? — Аладдин специально выделяет последнее слово, прикрывает рот руками и громко прыскает, при этом ехидно таращась. — Это единственное что ты услышал из всего, что я сказала? — раздражённо цедит мечница, стукнув его по макушке. — Ауч… Ладно, ладно, я просто пошутил. Извини… — маги насуплено трёт место удара. — От кого только ты понахватался такого? — сжав горячий кулак перед собой, фыркает она. Аладдин, разумеется, не говорит о походах в места утешения с Алибабой, и уж тем более про разговоры с Писти и Шаррканом. Эйска поднимается из-за стола и направляется в дальнюю комнату, вернувшись лишь чуть погодя. Она переоделась и смыла макияж, поэтому спокойно плюхается на свою кровать, залезая выше. — Значит, тебе симпатичен дяденька Коэн? — неуверенно улыбается маги, подползая ближе, и укладывается напротив, подмяв под себя подушку. — Не настолько, — поняв вопрос маги правильно, отвечает Эйска, унимаясь с предыдущей шпильки. — Я имею в виду, тебя ведь интересует, как я отношусь к нему, как к лидеру? — засомневавшись, уточняет женщина. Она откидывается на спинку кровати и подтягивает колени ближе к себе, укладывая на них вытянутые руки. — Нет, — спокойно отвечает маги. — Мне интересно, что ты думаешь о нём, как о человеке. Это ведь тоже важно? Познакомившись с ним и другими покорителями, я точно понял, что все они амбициозные и расчётливые люди. Ты тоже такая. При этом вы все очень разные. Но так как только дяденька Коэн и Синдбад — короли, о них я и спрашиваю, — уточняет маги. Он никогда не разговаривал с другими правителями, вроде императора Клавдия или королевы Артемины, поэтому зацикливается на тех, с кем лично знаком. — Касательно дяденьки Синдбада ты и так постоянно говоришь. — И вовсе не постоянно, — немного смущённо реагирует мечница, прочистив горло. — Как я уже и сказала, Коэн вполне сносный, — прикрыв глаза, выдыхает мечница. — Я бы сказала, что гораздо больше мне нравится его младший брат. — Коха? — Нет. — Шучу. Братец Комэй… он менее пылкий. — Он мыслитель. Я могу сказать это, лишь взглянув на него со стороны. И я вижу, что Коэн доверяет ему. — Ты так говоришь, потому что тоже такая, — улыбается мальчик на вопросительный взгляд напротив. — Я не дурак, и я знаю тебя, тётенька. Я вижу, что тебе не совсем нравится быть здесь. — Да нет… — Я просто хочу сказать, что ты и братец Комэй, дяденьки Синдбад и Коэн — похожи. Только рядом с императором братец Комэй… — А Синдбад — один? — тише произносит женщина, не ожидав, что разговор зайдёт сюда. — Просто я вижу, что тебе его не хватает. Конечно, Аладдин мог бы мыслить практично: что люди уровня мышления Синдбада и Эйски вместе добились бы чего-то по-настоящему выдающегося, как семья Ренов. Но так мыслила бы скорее покорительница. На самом деле, мальчик никогда и не думал об этом, изначально переживая лишь о личных отношениях брата и сестры. Эйска поднимает на маги многозначительный взгляд. Аладдин мудрый и внимательный ребёнок. И для неё это безрадостный факт. Мечница поджимает губы, пытаясь улыбнуться, но не сдерживает сожаления в выражении. Она явно видит эту черту. Черту, что была двигающей и в добродетели Соломона — доброту. И миролюбивость. Аладдину было горестно видеть, что люди, которых он уважает, стали врагами. Ему точно хотелось бы, чтобы они с братом вновь стали семьей. Потому что сам маги — осиротевший ребёнок, которому хотелось иметь семью и место, где его ждут. Стремление спасти мир, сохранить отношения и найти покой. А возможно, мечница просто выдаёт свои желания за его. Эйска не знает. Она тоже запуталась и нуждается в поддержке, однако сейчас — не больше, чем сам Аладдин. В её юности у неё были друзья, которые оставались рядом. Старушка Ассоль, Анри, Муин, её учитель фехтования — Лар, который, кажется, единственный сейчас живой. Она собирается дать мальчику всё внимание, на которое только способна. — Аладдин, — Эйска подбирается ближе и обнимает его, уткнувшись носом в его макушку. — Мне так жаль. Если бы я только могла изменить это, в твоей жизни было бы намного больше того, что должно быть в жизни обычного ребёнка. Только на контрасте жизни Анхеля и Аладдина женщина понимает, какой ношей один из детей обременён. Будь у неё выбор приблизить волшебника к жизни маги или наоборот, она бы не задумываясь выбрала второе. Они почти ровесники, но оба пострадали от войны, а сын Соломона чуть ли не тащит на плечах боль этого мира. Ей не хочется давать тому больше обязанностей, но она знает, что мальчик не отступит, и поэтому ему нужно больше знаний. Кому, как не ей знать, что такое скрывать ужасающую правду? Аладдин крепко обнимает в ответ и, к её удивлению, также быстро отстраняется. Эйска вопросительно смотрит на маги, когда тот поднимает на неё осмысленный взгляд. Улыбка точно даёт ей понять, насколько он уверен в том, что собирается сказать. — Не стоит, тётенька. Что бы ты ни думала, мне нравится моя жизнь. И я рад тому, что появился в этом мире. Я люблю это место и людей, что здесь живут. Аладдин мягко, но непреклонно показывает, что не нуждается в жалости. И покорительница это принимает. Она желает лучшей жизни для детей, но не может противиться их воле к самостоятельности. Просто эти метания исходят из глубокого беспокойства, с которыми ей предстоит справиться. Эйска думает, наверняка так чувствуют себя люди вокруг, когда она говорит, что с ней все хорошо, при том, что они видят, что это не так. Женщина знает, что Синдбад охотно ввязался в свою мечту, а она здесь потому, что её затянуло. Отчасти разве не из-за этого она сбежала от брата, не желая становится частью Синдрии? Вместе с тем женщина точно знает, что будет, если она не станет бороться. В последний раз, когда Эйска не была вовлечена в то, что происходило, умерли её близкие. В тот момент, когда мечница решила, что козни принцессы Серендины и Джудара её не касаются. Она боится, что её бездействие вновь приведёт к большой катастрофе. Побыв на землях Альма-Торан, она лишь в очередной раз убедилась в том, что не может стоять в стороне, особенно имея силы и знания, которые способны многое предотвратить. — Извини, я стала через чур сентиментальной, да? — виновато улыбается мечница, потрепав по синей макушке. — Не извиняйся, мне нравится, когда ты не строгая, — в ответ улыбается маги, а затем более приподнято восклицает: — И я очень люблю объятия! — Аладдин поднимается на ноги, вскинув руками в ликовании, и в прыжке плюхается на неё. Эйска смеётся, стискивая его в объятиях. Когда Аладдин впервые оказался в Синдрии, он быстро проникся гостеприимством и великодушием Синдбада. Однако это стало ему уроком — от него начали ждать пользы и причастности к самой стране. От Эйски маги тоже ждал чего-то подобного, однако на этот раз был готов к такой услуге. Ведь в Синдрии Аладдин мало что понимал. Тогда ему казалось, что на него просто давят и манипулируют. Насколько был неправ Синдбад, ожидая от него поддержки, навязывая статус маги страны? А может, король потому его и направлял? В Синдрии маги не стремился ни к чему самостоятельно: Ямурайху к нему назначил Синдбад, отправил в лабиринт тоже он, и заставлял заниматься физическим трудом. Не проси Синдбад тогда быть маги его страны, возможно, он бы задумался над тем, чтобы помочь ему, но и ведь намерения самого короля были не так уж и чисты? А Эйски? Женщина всегда добра к нему, однако сейчас она тоже лидер страны. Он одновременно горд и расстроен тем, что теперь стал мыслить в подобном ключе. В целом, даже если это неприятно, ведь закономерно? Он и сам хочет помогать, при этом не желает мириться с ощущением, что его просто используют. Маги подумал, что будет решать по мере развития обстоятельств. — Тогда Аладдин… — А? — Перестань звать меня тётенькой.

***

Эйска просыпается поздно ночью от пробирающего холода. Раскрылась, но холод, похоже, не мешал крепкому сну Аладдина. Тот громко сопит, раскинув руки и ноги в разные стороны. «Задремали…» Эйска поднимается, вытаскивает одеяло из-под мальчика и укрывает его по горло. Она тянется к оконным створкам, когда чувствует в комнате присутствие третьего человека. Рука непроизвольно напрягается, пока женщина не слышит знакомый голос: — Эйска, ты приютила у себя сразу двух маги? Как благородно. — Благородность — моё второе имя, — с сарказмом, плоским тоном отвечает Эйска, расслабляясь. — Вам, маги, чувство такта неведомо — приходится быть терпимее. Стоило поучиться хоть чему-то у Шехерезады, — ностальгически вздыхает мечница, вспоминая ту. — Я думал, что тебе не нравятся нудные люди вроде неё. — Кажется, ты себя совсем иначе видишь? — сухо бросает женщина, закрыв окно. Она проходит вдоль кровати и садится с краю, проследив, что мальчик спит. — Извини, что напугал. Я пришёл сразу, как смог, — уже без той шутливости в тоне говорит отшельник, откинувшись спиной на стенку и скрестив руки. — Чем ты занимался? — Проверял окрестности. — А именно? — Есть кое-какие новости. — Что случилось? — настороженно спрашивает Эйска, сразу уловив мрачность на его лице. — Королева Артемина пропала. — Как давно? — Эйска поднимается, сжав кулаки от напряжения. — Сегодня. Я был в Артемуре, там сейчас переполох. Похоже, что они знали о том, что покорители пропадают, но всё равно оказались не готовы, — с выдохом заканчивает маги, несильно нахмурившись. — Ты в порядке? — на всякий случай интересуется женщина, оглядывая того на наличие повреждений. — Да, — кивает он. — К моему приходу всё уже закончилось. Город сильно пострадал. — Синдрия знает об этом? Они уже выслали туда помощь? Юнан внутренне отмечает это с лёгкой усмешкой. Союзные Синдбаду страны старательно удерживают эту информацию внутри, опасаясь, что кто-то обязательно воспользуется уязвимостью. Впрочем, в том, как отреагирует женщина, он не сомневался ни на мгновение. — Они оповестили страны Альянса, — Юнан поправляет шляпу, когда отстраняется от стены, об которую опирался. — Прошло два месяца после саммита, похоже, что Аль-Сармен не закончили собирать покорителей. — Но почему такая периодичность? — Я не знаю. Возможно, они решили избавиться от всех покорителей, а, возможно, делают это выборочно. Могу предположить, что орден просто воспользовался моментом, когда все пришли на собрание, а теперь нападает по мере возможности и ресурсов. Оба оборачиваются на пробормотавшего что-то во сне Аладдина, перевернувшегося на другой бок. — Выйдем… пройдёмся? — Полетаемся. Юнан отлетает дальше к балкону и перелетает перилла, ожидающе смотря на неё. Эйска выходит следом. — Ты скроешь магой моего сосуда? — в последний момент вспоминает она. Мужчина усмехается: — Все и без этого знают, что правитель Бальбада находится в стране. Ты-то совсем не скрываешься, — просто говорит маги, но на самом деле вкладывает в предложение и долю недовольства. Эйска облачается в покров Андраса, поднимаясь на один уровень с ним: — Найдём удобное место. Не хочу тратить энергию. Впервые использовав силу сосуда после драки с Сином, женщина понимает, что ей некомфортно находиться в его покрове. Но отрицание заключалось не во внешнем виде. Её внутренние ощущения проскальзывают по лицу и застывают на нём холодной, непроницаемой маской. Укрепившись в убеждении, что сама система магии изначально порочна, а её орудие — сосуды — по сути избыточны, она с почти физическим отвращением думает о необходимости их применения. Ей не хотелось этого и идеологически, и морально. Однако эти чувства не помогут достаточно убедить себя в том, что она может не использовать силу джина. Без них в нынешних реалиях ей не обойтись. — Если всё так опасно, ты не должен рисковать, — уже в полёте говорит ему мечница, не поворачиваясь, но посмотрев серьёзным взглядом. — Они используют малознакомую нам магию, и, если как-то выслеживают покорителей, значит, и тебя могут найти. — Тогда мне тем более нет смысла прятаться, — незаинтересованно бросает мужчина. — Если они намерены избавиться от всех нас по очереди, это лишь вопрос времени. Однако не похоже, что им нужны маги. — Как раз-таки наоборот. Иначе зачем оставлять вас, а от покорителей избавляться? — Эйска, — твёрдо отрезает маги, — не тебе сейчас беспокоится о других. Лучше скажи, как ты собралась им противостоять, учитывая маяк, который ты повесила на макушку Бальбада? — Не знаю, — честно признаётся она. — На самом деле, я тоже думала, что раз они всё равно придут, нет смысла ограничиваться. Я просто к тому, что ты действуешь один, и, если с тобой что-то случиться, я об этом не узнаю. Не лучше ли тебе залечь на дно? — Возможно. Эйска отводит взор вперёд, слабо усмехнувшись отказу. Юнан изменился. Спустя недолгий молчаливый полёт, оба приземляются на высокие скалы у моря, что открывают вид не только на порт, но и на сам Бальбад во всей его красе, а также дворец вдалеке. Эйска оглядывает округу, улыбнувшись себе. Покров снимается, и холодный ветер сразу начинает продувать. — Скажи, Коха и Когёку тоже пропали? За всё время моей переписки с Ко они ни разу не вмешались. — Не могу сказать наверняка. Я не был в империи после саммита, — качает головой маги, предполагая, что младшие Рены тоже могли пропасть. — Понятно… — выдыхает Эйска, обняв себя за плечи. — Может быть, чаю? Юнан, по сути лишая её выбора, создаёт не просто чайный сервис и мебель, а полноценный деревянный домик, по виду тот, в котором живёт на Тёмном Материке. Город из окон видно отчётливо, и она больше не мёрзнет. Маги помнит состояние здоровья мечницы и не хочет его ухудшать ещё и простудой. Мечница проходит к столу, оглядывая интерьер. Всё такое же умеренное и зелёное — маги любит садоводство. Оценивая его усилия на создание этого места, женщина предполагает, что разговор будет долгим. — Ты скрыл дом снаружи? Будут вопросы, если жители увидят… — Да, да. Эйска, ты стала такой беспокойной. Роль правителя тебе не к лицу, — улыбается он. Женщина терпеливо вздыхает, предпочитая всем своим колкостям в голове молчание. Вместо этого она недовольно садится напротив, почти плюхнувшись. — Аладдин уже показал тебе собрание? — заполняя кружку чаем, на этот раз более бодрящим, спрашивает отшельник. — Нет, только пересказал пару моментов, — отпустив мысли касательно надоедливости волшебника, всё же отвечает она. — Думаю, у меня всё равно получится это быстрее, — говорит мужчина, и, увидев в глазах напротив согласие, кончиками пальцем касается лба шатенки. На пару минут Эйска выпадает из реальности, прямо из воспоминаний маги просматривая всё, что было до и после собрания. Какое разочарование. Женщина бесцветно усмехается. На переосмысление всего тоже уходит время. Она поднимает туманный взгляд на Юнана, как тот в немом интересе наблюдает за её реакцией, и в раздумьях прикрывает лоб ладонью. Вторую руку сгибает на столе, используя, как опору под подбородок. Плечи и спина немного расслабляются, взгляд тоже тускнеет. — Ты часто смотрел на Синдбада, — негромко подмечает покорительница, не поднимая головы. Самая яркая фигура в его воспоминаниях — брат, все его слова, реакции и действия. Возможно, Юнан, зная, что покажет их ей, специально сосредоточился на нём, или потому что ещё не забыл личное, то, что связывало его со своим кандидатом. Наблюдая за тем, как становится известно, что изначально именно она предложила поддержать Ко в войне против Хакурю, Эйска без труда замечает недоверие Синдбада к её замыслу — вернуть Бальбад и восстановить связи с Синдрией. Впрочем, не верит никто, и это её не удивляет. Ставка на самоуверенность мужчин долгое время была одним из её рабочих приёмов: её недооценивали — и этим она пользовалась. Но теперь это преимущество, похоже, утрачивает силу. Баркак и его сторонники целенаправленно поднимают её фигуру, делая её заметной и весомой. И лишь когда появляются конкретные результаты и подтверждения, покорители замечают её саму. Эйска мрачно хмурится. Раскрытие их конфронтации с императором Клавдием ещё одна большая проблема. Выдав это на всеуслышание, они лишь доказали, что отношения Бальбада и Рема не так крепки. Хорошо это или плохо, — что все так распоясались из-за её раскрывшихся способностей? Плохо. Она привыкла действовать в обстоятельствах, когда её не считают угрозой. А теперь ей придётся приноравливаться к тому, что другие короли будут воспринимать её всерьёз. С другой стороны, и блефовать она теперь может совершенно на ином уровне, да? — Им всем не хватало только начать мериться членами прямо в зале собрания. Эйска гневно сжимает ткань хитона после момента, когда не только её задумка, но и способность джина — Гаапа, всплывают наружу. Мужчины в попытке превосходства иногда удивляют степенью своей глупости. Вся секретность — насмарку. Баркака ждёт строгий выговор после этого вечера, как и тех, кто был на собрании от лица Бальбада. Юнан прослеживает за эмоциями на её лице. Он в очередной раз убеждается в том, что отлично знает её. Мужчина и на собрании думал, что всё раскрывшееся точно не обрадует шатенку, и вот оно — подтверждение. Несмотря на все сложности, на которые, определённо, она обратит больше внимания позже, сейчас в ней откликается другое. Эйска с особой внимательностью ловит настроение Синдбада, на самом деле не особо понимая, как он реагирует на сказанное. От начала и до конца, король почти всегда держал лицо, и вёл беседу так, словно всё это — его большая задумка. Со стороны мечница выглядит печально. Женщина смотрит на всю ситуацию не то с досадой, не то с надеждой, и руки её мелко трясутся, сцепленные в замок. Эйска совсем ссутулилась и низко опускает голову, глядя на слабо выпирающие костяшки пальцев. Её тягучая грусть распространяется повсюду, и Юнан легко улавливает её настроение. Без человечности изначально не обошлось. Теперь не хотелось её торопить. Смотреть на то, как что-то внутри другого ломается, кожей ощущать эту дикую боль, было бы ностальгически волнующе, не будь человек перед ней — Эйска. Девочка из его прошлого, которую часто хотелось пожалеть. Ему в целом невдомёк, почему жизнь должна испытывать кого-то настолько чувственного, как она. Это отзывается радостью в глубине души — за столько перерождений он не утратил способность сопереживать и заботиться о людях, которые были близки. Отчего-то кажется, что она… они, не станут одними из, а эта жизнь станет последней. Юнан видит, что она упорно ищет подтверждения хоть какой-то мягкости со стороны брата, однако сомневается, что в конце концов увидит. Он, по крайней мере, не видел. — Это всё, что тебе следовало знать о собрании, — подытоживает маги, замечая, как та отстраняется от раздумий. — Наверное, да, — слабо кивает мечница, окончательно отпуская мысль. — Ещё чаю? — аккуратно спрашивает мужчина, притягивая её кружку. — Почему ты решил показать мне всё? — Эйска поднимает на него тяжёлый взгляд, не подразумевая его. Моральное состояние само отражалось на её лице. — А не должен был? — Юнан наливает отвар и двигает к ней. — Нет. Ты мог ничего не говорить мне. Чего ты добиваешься? — Эйска, почему ты стала правителем Бальбада? Женщина отстранённо разглядывает чайный отвар на дне кружки, однако на вопрос определённо реагирует. — Мне казалось, что мои планы полностью раскрыли на собрании. Меня там не было, но все только и трубили о том, что всё знают, — Эйска подпирает голову рукой и немного уклоняется в сторону, как бы укладываясь на стол боком. — Я знаю, что не всё так однозначно, если это касается тебя. Я пришёл, чтобы лично узнать обо всём из первых уст. Все эти усилия ведь была не просто рациональная мера. — Тебе не кажется это очевидным? — вздыхает мечница, допив остатки, и протягивает маги пустую кружку. Мужчина заполняет чашу горячим напитком снова. Эйска не торопясь делает ещё пару глотков. — Как я уже сказал, всё может быть не так однозначно. Если смотреть на того Юнана, который знает Эйску много лет, видел её ещё до Бальбада и наблюдал за её решениями в разных странах, то его сомнение вполне логично. Проблема не в том, что она захотела стать правителем, а в том, что это плохо сочетается с её личностью. Эйска никогда не производила впечатление человека, который хочет власти. Её не интересуют титулы, признание, расширение влияния или желание оставить после себя государство. Более того, она десятилетиями избегала привязываться к чему-либо настолько сильно. Юнан мог заметить это ещё раньше. Женщина вкладывается в людей, в локальные проблемы, но никогда не демонстрирует желания создать что-то своё. Даже её вмешательство в мировые события обычно происходит вынужденно, когда она считает, что иначе последствия будут хуже. Поэтому её решение принять Бальбад выглядит подозрительно. Значит, причина появилась недавно. И причина должна быть достаточно важной. Ещё один момент — её отношения с Синдбадом. Юнан видел их со стороны лучше многих. Он знает, что значительная часть решений Эйски так или иначе вращалась вокруг брата. Иногда напрямую, иногда косвенно. Поэтому после собрания возникает закономерный вопрос: не является ли Бальбад реакцией на Синдбада? Не обязательно попыткой противостоять ему. Возможно, попыткой доказать что-то самой себе. Или создать место, которое будет существовать независимо от него. Или найти опору, когда отношения с ним окончательно разрушились. Поэтому Юнан мог видеть ситуацию так: все на собрании обсуждали геополитику, баланс сил и её реформы, а он видел женщину, которая внезапно сделала то, чего предпочитает избегать. Маги пытается понять, что именно она этой рациональностью прикрывает. — Есть много причин почему человек хочет стать королём. Зачем искать в этом какой-то подвох? — холодно улыбается она. — Ты всё еще не представляешь, как это выглядит со стороны, — не соглашается маги. — Как ты отреагируешь на то, что я вдруг стал королем страны? Или захотел им стать? — Хм? — Эйска поднимает на него странный взгляд. — Я бы подумала, что ты сошёл с ума. — Теперь ты знаешь, как это выглядит для меня. Эйска бесцветно усмехается, бросив на него боковой взгляд. — У тебя нет оснований это полагать. Помимо помощи Бальбаду, моим мотивом всегда была противомера против Аль-Сармен. И это всем известно, — в рассуждениях взмахивает рукой она. — Для всех это должно было выглядеть так: раз организация разжигает войны для создания черной точки, значит, их нужно упразднить. Что я и сделала. Конец плану. Я ведь ничего не упускаю? Таково было заключение собрания? — Я сказал, что лишь предполагаю, что у тебя есть что-то другое на уме, но несмотря на это, для меня выводы покорителей звучат достаточно логичными. Что ещё могла означать твоя стратегия, кроме как позволить Бальбаду вернуть суверенитет и ограничить страны из-за риска вмешательства организации? Итог твоей стратегии выглядит как завершённый план. На самом деле, Юнан не считал, что единственный сомневался в конечности замыслов женщины. Во время собрания он точно понял, что Комэй и Ямато не смирились с выводами собрания. А значит, могли и остальные. Этого уже не узнать, ведь обладатели сосудов пропали до какой-либо конкретики. Да и вряд ли сама женщина им что-то рассказала бы. Он до сих пор не уверен, откроется ли она ему. — И после всех размышлений, тут заявляюсь я, говоря, что не верю в простоту твоей задумки. И мы возвращаемся к моменту, когда я расспрашиваю тебя о твоих истинный мотивах. — Ты не настолько меня хорошо знаешь, — хмыкает в сторону. — Но я ведь прав? Эйска поднимается, продвинувшись к дальнему окну, выходящему на город. Юнан было решил, что она направляется к выходу. В целом, он не чувствует, что женщина увиливает от ответов. Скорее боится, что реакция на ответ будет разочаровывающей. — Значит, — настороженно начинает Юнан, изначально ожидая, что услышит что-то больше, чем то, что рассудили на собрании, — это не конец? — скорее утверждает маги. — Хочешь сказать, что ты проделал весь свой путь сюда, чтобы узнать это? — спрашивает шатенка, оперевшись плечом о колонну. — Зачем? — Мне интересно? Даже не знаю, как описать мои мысли. Возможно, я бы не стал вмешиваться, но даже для меня сегодняшние события гораздо масштабнее, чем за всё прошлое. Впервые в истории появился четвёртый маги, Аль-Сармен вмешиваются уже в открытую, хотя во все мои перерождения действовали из тени. Аладдин раскрыл всем королям тайну Альма-Торан, ты — уговорила троих джинов отречься от системы. Всё меняется. — Это уже больше, чем простой интерес. И я думаю, что это правильно с твоей стороны, — одобрительно улыбается мечница. — Вот как, — Юнан смотрит на неё пристальным взглядом, улыбнувшись. — Думаешь, я просто так согласился помочь Аладдину раскрыть всем правду об Альма-Торан? Я уже не просто наблюдатель. — Значит, услышав мой ответ, ты решишь, противостоять мне или помогать? — она скрещивает руки на груди ожидающе. — Противостоять? Неужели ты задумала что-то настолько опасное? — Задумала ли я что-то опасное… Возможно. Я не могу назвать это безопасным. Да, я знаю, что погибнет много людей… Наверное, это очень опасно, — странно говорит женщина. — Ты специально так омрачаешь всё? — вскинув бровью, клонит голову на бок Юнан. — А почему ты подумал именно об этом? Что я омрачаю? — Ты не безумна, и твои действия редко когда сводятся к бессмысленному насилию. Поэтому я не хочу спешить с выводами. Хотя твои слова про смерти, конечно, меня настораживают, — объясняет маги. — Но всё же, я не понимаю, ты ограничила страны друг от друга, но при этом говоришь, что это предшествует гибели людей. Неужели ты задумала какую-то новую войну между странами? — Я еле добилась временного мира, чтобы развязать войну? Какая-то неправильная логика. — И я о том же. К тому же, твоя перепалка с Синдбадом наталкивает на мысль, что не очень-то ты и планировала нечто большее. — Ну, — вздыхает она, сдерживаясь от какой-либо реакции, — я не ожидала, что он решит меня убить. Между ними вновь наступает тишина, но первой её нарушает Эйска, неожиданно для него заговорив несколько о другом. — Скажи, ты уже встречал Анхеля? — женщина улыбается, когда вспоминает мальчика, и Юнан замечает смену её настроя. — Да, — просто кивает мужчина, посчитав это началом ответа на свой вопрос. — Мальчик полная твоя противоположность в юности. Хотя язвительности хватает. — Он стал жертвой войны, которую мы устроили. Он и тысячи других детей. Для нас она была причинной, но детям этого не объяснишь. Это всё стало замкнутым кругом борьбы за власть и территории. С Аль-Сармен или без них, люди продолжают ютиться в этом круговороте. — Пока это не ново для меня, — хмыкает Юнан, не повышая голоса. Он сидит расслабленно, но взгляд цепкий, оценивающий. — Став во главе Бальбада, ты сразу закрепила союз с Ремом. Этим ты уравновесила силы и на время сбила темп другим державам. Но ради чего? Ты же понимаешь, что долго сдерживать империи не получится, — в его тоне нет ни упрёка, ни одобрения, только ожидание объяснения. Профиль шатенки выглядит спокойным, почти отстранённым, но взгляд выдаёт больше, чем поза. Он собранный, сосредоточенный, без привычной мягкости. Она медленно делает глубокий вдох, и в этот момент меняется даже её стойка — плечи чуть напрягаются, корпус выпрямляется. — Я расскажу тебе всё, Юнан, — говорит она наконец с явной просьбой в интонации. — Но пообещай, что выслушаешь меня до конца. Юнан чуть склоняет голову, принимая условие. Мужчина понимает, что речь пойдёт не о тактике и не о временных мерах. В прошлый раз, когда она говорила с ним в таком тоне, всё закончилось её уходом на Тёмный Материк. Даже для него тогда замысел казался чрезмерным по размаху — и тем весомее были его последствия: встреча с Драконом Начал, столкновение с местными племенами, в том числе красными львами, само выживание вопреки всему. Юнан невольно задаётся вопросом, до каких пределов этот замысел может дойти теперь. — Я обещаю. Эйска не отвечает сразу. Несколько секунд тянутся в тишине. Юнан воспринимает её молчание не как сомнение, а как подготовку. — Концепция всеобщей стабильности, которую мне приписывают покорители, ошибочна, — говорит Эйска ровно. — Империям нужна не стабильность, а направление. Любой порядок, включая тот, что я выстроила, не может быть вечным. Баланс сил неизбежно нарушится, и тогда война станет лишь вопросом времени. Даже если эта система просуществует столетия, итог будет тем же. Государства окрепнут, экономика восстановится, уровень жизни вырастет. Комфорт ведёт к росту населения, а за ним — к потребности в расширении. Такая «стабильность» лишь откладывает конфликт, превращая его в более масштабный и разрушительный. Она на мгновение умолкает, машинально перебирая пальцами, словно не замечая собственного напряжения. — Единственный способ разорвать этот круг — дать людям новые земли. — Ты предпочитаешь избежать столкновения сейчас, принимая риск того, что в будущем оно станет неизбежным и куда более серьёзным, — негромко подытоживает Юнан. — В этом есть логика. Пока империи истощены и существует общая угроза в лице Аль-Сармен, мир действительно может сохраниться. Тем более что ты стремишься выстроить отношения с соседями. В отсутствие покорителей подобное окно возможностей — редкость. — Это не совсем так, — спокойно возражает Эйска. Юнан усмехается — слишком быстрое несогласие его настораживает. — Как я уже сказала: новые земли — вот решение, рассчитанное на многие поколения вперёд. Их взгляды встречаются. Уверенность в её глазах не оставляет пространства для сомнений: это не абстрактная идея и не теоретический расчёт. — Я понял, — Юнан искренне удивлён. — Новые земли, о которых ты говоришь… — Тёмный Континент. Старый Альма-Торан, — отвечает она без колебаний. — Ограничение межгосударственных конфликтов лишь промежуточная мера. Моя истинная цель — устранить барьер между старым и новым миром. Слова Эйски не укладываются сразу. Он осознаёт масштаб последствий быстрее, чем успевает эмоционально на них отреагировать. — Эйска… — осторожно произносит маги. — Ты осознаёшь последствия такого шага? — Осознаю, — терпеливо отвечает она. — Я понимаю, чем это может обернуться. — Понимаешь ли? — Юнан с сомнением сужает глаза. — Эти земли враждебны к человеку. Там обитают существа, включая фаналисов, которые не терпят людей. Даже если избежать прямого контакта, рано или поздно столкновение станет неизбежным. — Я не питаю иллюзий — снятие барьера создаст серьёзные трудности. Однако для меня риск расширения предпочтительнее бесконечной борьбы за ограниченное пространство. Я допускаю возможность жизни в Альма-Торан потому, что жила там сама. Эта земля изменилась за тысячелетия после Великой войны. Она больше не мертва и мы сможем к ней приспособиться. В её голосе нет воодушевления — лишь усталое убеждение и редкое облегчение оттого, что она наконец озвучивает свои выводы. — Барьер поддерживается хранителем Священного дворца, — напоминает Юнан. — Даже если Завеса будет снята, ты не можешь знать, как именно изменятся оба мира. Эйска смотрит на него так, что он тут же понимает: она не стала бы заходить так далеко, не просчитав такой риск. Юнан не отвечает сразу. Он отводит взгляд в сторону, словно мысленно возвращаясь к тем временам, когда мир уже переживал подобные попытки изменить его устройство. Его молчание не выглядит несогласием — скорее, взвешиванием. — Юнан, я не собираюсь ограничиваться снятием барьера. Точнее… Да, моя цель — открытие земель Альма-Торан, однако сделать это я собираюсь посредством отмены самой системы Маги. Слова падают между ними тяжёлым грузом. Он чувствует, как по спине выступает холодный пот, а мысли на мгновение обрываются. Мужчина молчит, раз за разом прокручивая сказанное. Любая догадка сейчас кажется слишком поверхностной. Он не сводит с неё прямого взора. Та уже отвернулась от стола и подошла к окну. Свет скользит по её профилю, подчёркивая напряжённую прямоту осанки. Она смотрит не наружу — взгляд расфокусирован, будто направлен куда-то дальше видимого горизонта. Юнан сдвигает ладони на край стола и поднимается. Движение выходит несдержанным — впервые за весь разговор. Он давно знает, что Эйска никогда не принимала систему маги как нечто священное или неизменное. Но одно дело — критиковать её, и совсем другое — целенаправленно готовиться стереть сам фундамент, на котором держится мир. — Но отменив систему, — говорит он, делая шаг вперёд, — ты не только перестроишь порядок и снимешь барьер между нашими мирами. Ты освободишь самих Аль-Сармен из заточения. — Я это знаю. Мужчина останавливается, не подходя вплотную, словно опасаясь перейти невидимую черту. Эйска не оборачивается сразу. Несколько секунд она стоит молча, опираясь ладонью о деревянный подоконник, затем медленно поворачивает голову к нему. — Ты уже понял, как я отношусь к нынешнему порядку, — говорит Эйска. — Однако это не идеологический протест. Моя цель остаётся прежней — окончательно устранить Аль-Сармен, — объясняет она. — Только скажи, как этого добиться, если моих сил недостаточно, покорители отказались объединяться, а маги продолжают странствовать, не беря на себя ответственность? — в её голосе проскальзывает раздражение, которое она тут же скрывает короткой усмешкой. — Отменив систему, я заново перераспределю поток магой, что дарует нам Иль-Илах. Это значит, что мера магой станет для всех равной, исчезнут маги и лабиринты, а так же сосуды джинов. А раз так, то вся сила, что присуща волшебникам Аль-Сармен, тоже пропадёт. Они станут обычными волшебниками, которых мне будет под силу уничтожить. — Насколько ты уверена в этом? За завесой у Аль-Сармен могло быть достаточно времени, чтобы приспособиться, накопить силы или изменить саму природу своего существования. Отмена системы может не обнулить их, а лишь снять ограничения, — Юнан произносит это не как упрёк и не как попытку остановить её — скорее как уязвимость, которую обязан озвучить. Вопреки весомости его слов, Эйска остаётся невозмутимой. — Да, так оно и может быть, — соглашается покорительница без колебаний. Простое согласие звучит почти тревожнее, чем оправдания. Она не отрицает риска и не пытается его сгладить. Юнан поднимает на неё не то настороженный, не то недоумённый взгляд. От него не ускользает её реакция. — Но ты, конечно, и об этом тоже позаботилась. Юнан понимает тишину сразу и верно. Женщина выдала всю теорию, а практике оставила шанс стать известной лишь как будущее намерение. На этом он и не настаивает, хотя всё ещё не избавился от внутреннего переживания. Изначально такой план кажется немыслимым, даже безумным. Однако года назад отправиться человеку на Тёмный Материк и вернуться с него тоже казалось безумием. Судя по всему, Эйска уже всё продумала и не нуждалась в одобрении Юнана. Но насколько реален этот план? Как она собралась обойти защиту хранителя Великого Дворца? Или же во время своих странствий она нашла что-то такое, что позволило бы ей это сделать? Женщина всегда была умной и дотошной, даже подростком. Однако маги знает, что у всех есть предел, и что даже она может не рассчитать своих сил. Какое наказание на неё обрушит нынешняя система, если она ошибётся, сложно представить. Неудивительно, что истинный план был засекречен под слоями того, что рассказал Баркак на собрании. Юнан не знает, кто бы ещё согласился на такое — отречься от собственных привилегий ради непредсказуемого изменения. — Почему ты перешла сразу к столь категоричным методам? — мужчина выдыхает, прикрыв глаза. — Сразу? Категоричным? — вскинув бровью, переспрашивает покорительница. — Аль-Сармен… Я не забыла ничего. Я всё ещё помню, что именно они причинили мне и всем нам. Сколько они причинили поколениям до нас, и причинят тем, кто будет после. Это я должна задавать вопрос, почему никто до сих пор не решил, как покончить с ними раз и навсегда! — недовольно произносит она, нахмурившись. — Это крайняя мера, к которой наконец-то кто-то пришёл. Да, он не идеальный, он кровавый и долгий, но впервые это хоть что-то спустя тысячи лет. Вопреки обстоятельствам, Юнан улыбается, покачав головой. — Ты права, извини. Я уже понял, что ты довольно долго размышляла над этим, — сдающимся тоном соглашается маги. — Но я не могу понять, — посмеивается мужчина, решив разбавить обстановку. — То есть, ресурсы и план, чтобы отменить систему, у тебя есть. А способ уничтожить Аль-Сармен — нет? — Это разные уровни задач, — спокойно отвечает Эйска. — Не устранив сам порядок, я физически не смогу добраться до организации, — она делает паузу, будто давая ему возможность возразить, но продолжает сама: — Система Соломона — это не только барьер между мирами. Это ещё и решётка, в которой они заперты. — Зачем тебе вообще добираться до них? — А разве это не очевидно? — голос Эйски становится резче. — Всё, с чем мы имеем дело сейчас, — лишь их проекции. Отражения, прорвавшиеся сквозь заточение и существующие в нашем мире через материальные сосуды. Ты сам видел Хакуэй, — она чуть подаётся вперёд. — Почему Гёкуэн считали Арбой, а затем ею стала принцесса Хакуэй? Потому что Хакурю уничтожил сосуд — свою мать. Но сущность не исчезла. Она просто перешла в новую оболочку. Не имеет значения, сколько раз и как мы будем уничтожать их носителей. Пока где-то существуют их подлинные формы, они снова и снова будут искать путь в наш мир. Поэтому я хочу добраться до них и избавиться раз и навсегда. — Почему ты уверена, что у тебя хватит сил бороться с ними? — У меня есть собственные ресурсы, — обходя, отвечает она. — Хорошо, — Юнан склоняет голову набок, не сводя с неё взгляда. — А как ты решишь вопрос родословной? Каждый десятый человек на земле — это представитель иной расы, принявший человеческий облик из-за законов Соломона. Разве это не шаг назад? К тем временам, когда людей теснили более сильные существа. Эйска качает головой сразу. — Всё не станет прежним. Потому что уже тысячелетия на этой земле живут именно люди. Даже если изначально в ком-то был иной геном, за это время он давно растворился в человеческом. Культура, язык, образ жизни — всё сформировано человеком, — она делает короткую паузу. — Единственное, в чём я не уверена, — изменится ли облик фаналисов. Это вопрос, который я ещё не закрыла. Юнан внимательно слушает, позволяя ей продолжить. — Я понимаю, — добавляет Эйска спокойнее, — что у отдельных людей могут проявиться характерные их расе изменения во внешности. — И ты готова принять, что их будут преследовать? — негромко уточняет Юнан. — Я не могу решить всё, — отвечает она без резкости. Юнан медленно выдыхает. Ответ его не устраивает, при том, что он понимает, что в её расчётах нет речи о полном равенстве. Мужчина допускает, что при изменении законов мира у небольшой части людей могут проявиться рецессивные или искажённые признаки. Но даже в худшем сценарии речь идёт не более чем о нескольких процентах населения. Меньшинства, отличающиеся внешне или физиологически, существовали всегда — по вере, происхождению, культуре, способностям. Их притесняли и в рамках системы Соломона, и задолго до неё. Эйска не считает это справедливым, но и не притворяется, что может устранить подобное полностью. Чем дольше Юнан об этом задумывается, тем сильнее пытается найти аргументы, чтобы возразить и дать альтернативу. Он машинально начинает перебирать в голове варианты: усилить изоляцию, изменить форму сдерживания, искать иной способ воздействия на проекции. Но каждый из вариантов рассыпается до того, как он успевает оформить их в слова. Проблема не в логике Эйски — она обоснована в рамках тех знаний, которыми они располагают. Проблема в том, что у него самого недостаточно сведений, чтобы противопоставить ей что-то равнозначное. Он хорошо осознаёт пределы собственного понимания Аль-Сармен и системы Соломона, чтобы спорить ради спора. Возражения, которые приходят ему в голову, либо уже учтены ею, либо лишь отсрочивают неизбежное. — И ты считаешь, что имеешь право решать за всех? — в итоге, спокойно спрашивает Юнан. Ему интересно, почему до этого додумался именно тот человек, который никогда не хотел принимать решения за других. — А разве не имею? — она оборачивается к нему с короткой усмешкой. — Разве не в этом изначально и заключалась система Соломона — выбрать одного, кто будет принимать решения за всех? В её тоне нет вызова, скорее, намеренное касание слабого места устоявшегося порядка. Насмешка. Если сама система отвергает решения того, кого поставила над миром, значит, проблема не в человеке, а в конструкции. — Нет, — добавляет она уже без иронии. — Я не считаю, что имею право решать за всех. Я предлагаю не безупречный выход, а единственный, который вижу. Эйска ненадолго утихает, подбирая слова: — Изначально я исходила из того, что после этого нынешние правители возьмут на себя дальнейшее развитие мира, — говорит она уже тише, делая шаг в сторону, словно снимая с разговора излишнее напряжение. — Именно поэтому я хочу их вернуть. Дать странам новые возможности и тем самым снять саму причину постоянного соперничества. Пусть короли строят, расширяются, ошибаются и договариваются сами. Мужчина медленно выдыхает и скрещивает руки на груди. Внешнее спокойствие сменяется внутренним напряжением. Возникает ощущение неопределённости и вместе с ним — понимание, что сейчас от его реакции зависит нечто существенное. Юнан словно стоит перед масштабом, который невозможно охватить целиком, и на этом фоне собственная роль кажется непривычно малой. В первую очередь маги смотрит не на масштаб замысла, а на точки уязвимости, которые неизбежно возникают. — Кажется, ты слишком полагаешься на покорителей, — замечает Юнан после короткой паузы. — Ты оставляешь им право решать, что делать дальше, рассчитывая, что новые земли отвлекут их от старых конфликтов. — Я не думаю, что они настолько упёртые, чтобы вместо развития и расширения нападать на соседей из-за старых обид. Я доверяю их интересам. Покорители действуют, когда видят выгоду и пространство для манёвра. Новые земли дадут им и то, и другое. — Интересы меняются, — качает головой Юнан. — Сегодня они заняты освоением, завтра — дележом. Конфликт лишь сместится, а не исчезнет. — Риск есть всегда. Маги в задумчивости хмурится. Передача будущего в руки королей означает отказ от контроля. Даже не желая власти, Эйска станет точкой отсчёта всех последствий, не имея возможности управлять ими напрямую. Ответственность останется, влияние — нет. Его поражает работа Эйски с природой власти. Эйска не пыталась заставить королей объединиться, не давила на них идеей общего блага и не апеллировала к морали — она рано осознала, что это бесполезно. После собрания стало очевидно: совместные цели для них абстрактны, а ответственность за мир — слишком размыта, чтобы ради неё рисковать собственными позициями. Женщина сместила саму логику положения. Она поняла, что короли начнут действовать только в случае личной выгоды. Не объединение ради мира, а движение ради себя. И вместо того, чтобы бороться с этим, она встроила это в свой план. Мечница не управляет королями напрямую и не требует от них согласия. Она создаёт условия, в которых бездействие становится проигрышем. Им приходится шевелиться, принимать решения, вкладываться — и тем самым раскачивать устоявшуюся систему. Юнан ловит себя на мысли, что, при всей опасности этого замысла, есть в нём и нечто успокаивающее. Возможно, даже правильное. Идея рано или поздно возникла бы в любом случае. Мир уже подошёл к той точке, где прежние рамки перестают работать. Если не Эйска, то кто-то другой неизбежно попытался бы сделать шаг за их пределы. Могли пройти десятилетия, столетия. Одно поколение сменилось бы другим. Возможно, когда-нибудь к этой же мысли пришёл бы иной человек — в другом времени, с другими правителями, с иными обстоятельствами. Возможно, тогда Юнан всё ещё был бы маги и снова стоял бы перед похожим выбором, уже проходя этот путь с новыми людьми. Он слишком хорошо знал этот круг. Юнан не уверен, что согласился бы с её выбором, окажись он на её месте. Но он всё яснее видит: если уж миру суждено пройти через такой перелом, то, возможно, лучше, чтобы за него отвечал человек, который действительно переживает за тех, кто пойдёт следом. — Ты ведь не планировала рассказывать об этом другим покорителям? — Нет, — Эйска качает головой, на мгновение прикрыв глаза. — Возможно, если бы они были готовы сражаться с общей угрозой, я подумала бы о совместном решении. Но даже если бы они сейчас находились здесь, пользы от этого было бы немного. Скорее наоборот. — Справедливо. Юнан признаёт это. В его восприятии здесь действительно нет повода для «обиды». Если убрать эмоциональный фон и разницу сил, Эйска — такой же правитель, как и остальные. С тем же правом действовать самостоятельно, не оглядываясь на других королей. Формально они не имели бы оснований оспаривать её решения. Проблема, как он понимает, не в статусе, а в восприятии. Эйска не ведёт себя как монарх. В ней нет демонстративной власти, давления, привычной дистанции. И именно поэтому её так трудно воспринимать как игрока, который уже перестраивает мир под себя. — Я начала бы готовиться к плану раньше, — говорит Эйска без раздражения, скорее констатируя факт. — Но гражданская война, развязанная Ренами, а затем вмешательство Синдбада, вынудили меня изменить приоритеты. Они боролись друг с другом, но это мешало мне. Пришлось отложить всё и сосредоточиться на том, как сдержать страны от взаимного вторжения, не допустив при этом гибели ни одного из покорителей. Опять же, я не думала, что Син захочет убить меня, — горько шутит она. На самом деле иронично звучало: вмешаться, чтобы попытаться сохранить покорителей, а в итоге по неосторожности умереть самой. Теперь Юнану становится яснее её позиция. Она не цеплялась за жизни покорителей из личных чувств или абстрактного гуманизма. Если Альма-Торан будет открыт, миру понадобятся люди, способные брать на себя ответственность, управлять, удерживать порядок в условиях неопределённости. Потеря хотя бы одного из них означала бы ослабление будущего ещё до того, как оно начнёт формироваться. — При таком масштабе замысла, к которому никто не будет готов, — продолжает Юнан, — почему ты не хочешь сама возглавить освоение нового континента? Зачем оставлять всё в руках королей, если ты способна вести людей дальше? В таком случае они тебе попросту не нужны. Эйска делает короткий жест — словно отмахивается от очевидного, но не раздражённо, а спокойно. — Лукавишь, — улыбается женщина. Ему не нужен ответ. С этого ведь и начался их разговор: он слишком хорошо её знает, чтобы всерьёз думать, будто она мечтает связать себя подобными обязанностями. И всё же она отвечает без уклонений. — Сравни меня с Коэном, Синдбадом или Комэем. С Му или Артеминой. С Такэрухико и Клавдием. Кто я рядом с ними? Я могу быть хорошим правителем, но в вопросах освоения территорий, распределения ресурсов и удержания власти они справятся лучше. У них есть опыт и желание этим заниматься, — в её тоне нет самоуничижения, лишь оценка собственных возможностей. Она ненадолго замолкает, а затем, словно впервые позволяя себе эту мысль, продолжает: — И я наконец могу сказать это вслух. Я не хочу быть королём. Если отбросить все планы, расчёты и скрытые ходы… я просто не хочу править. Не хочу заниматься государственными проблемами, бесконечными переговорами, дипломатами и политическими играми, — Эйска улыбается чуть шире, и Юнану кажется, что в этот момент она представляет другую жизнь — ту, в которой никогда не была втянута во всё это. — А что, если покорители не вернутся? — Юнан задаёт вопрос негромко, нарушив недолгую тишину. — Тогда именно тебе придётся вести людей дальше. Скажи, ты готова стать тем, кем не хочешь быть? Правителем нового Альма-Торан? Эйска не отвечает сразу. И Юнан почти физически ощущает возникшее напряжение в ней. На самом деле, женщина просто никогда не допускала мысли, что покорители не вернутся. Она рассчитывала на них, как на постоянную величину, и потому даже не рассматривала вариант, при котором именно ей придётся занять пустующее место. Юнан же, наблюдая за её реакцией, делает для себя иной вывод. Холодный и неприятно ясный. Если короли не вернутся — Эйска станет центром. Потому что людям всё равно потребуется точка опоры, тот, кто будет принимать решения, брать ответственность и задавать направление. И в этом мире, который она сама же и перекроит, таким человеком окажется именно она. Для маги ирония заключалась в том, что женщина подходит для этой роли идеально. Не из-за силы или амбиций, а из-за способности видеть дальше собственного времени. Юнан понимает: если всё сложится именно так, система, от которой она пытается уйти, не исчезнет окончательно. Она просто переродится — уже без имени Соломона, но с тем же требованием к миру. Единый король всё равно понадобится. И если мир останется без правителей, именно Эйска станет им — независимо от того, хочет она этого или нет. Эта мысль тревожит Юнана сильнее всего. Потому что тогда её попытка вырваться из замкнутого круга приведёт к тому, что она сама станет его частью. — Даже в таком случае ты все равно не откажешься от своих целей? — Ты уже знаешь ответ, — глубоко вздохнув, слабо улыбается она, а затем возвращается к более насущным делам. — До открытия завесы мне нужно, чтобы страны пришли в устойчивое состояние. Синдрия должна укрепить экономику через торговлю — ей понадобится ресурсная база для будущего расширения, поэтому я надеюсь и жду, что они примут предложение о сотрудничестве. Но есть проблема. Империя Ко. Там напряжение нарастает быстрее, чем я рассчитывала. Я стараюсь поддерживать авторитет Коэна, но этого недостаточно, чтобы удержать ситуацию полностью. Боюсь, в ближайшее время всё может усложниться. Эйска задумчиво стучит пальцем по краю стола, а затем говорит: — Можно мне ещё чая? У тебя нет ничего поесть? — Эйска, твои планы… грозит ли это твоей жизни? — маги не даёт беседе затихнуть, параллельно выполняя просьбу женщины. — Что будет с тобой, когда ты попытаешься воплотить всё? — Не волнуйся, со мной ничего не случится, — отстранённо отвечает покорительница, никак утверждение не дополнив. Юнан в неверии щурится. — Тогда что ты собираешься делать после? — мужчина заставляет её поднять взгляд на него. — Допустим, ты свершила задуманное. А что потом? Эйска не торопясь жуёт печенье и запивает чаем. Взгляд вдумчиво оглядывает дальний угол. И так ещё несколько раз. Это не попытка сместить фокус с тишины, она проголодалась. Отвечает мечница лишь закончив перекус. — Открытые земли ещё долго будут представлять угрозу для людей, — продолжает Эйска тихо, почти буднично. — Я собираюсь отправиться в Альма-Торан раньше них. И зачистить всё, что может уничтожить людей, прежде чем они туда доберутся. Юнан поднимает на неё взгляд. В нём — недоверие, почти резкое, будто он надеется, что ослышался. — Зачистить?.. Что ты имеешь в виду? — Именно это, — отвечает она без колебаний. — Я сделаю всё, чтобы облегчить их продвижение, когда люди начнут осваивать Альма-Торан. Убрать наиболее опасные зоны. Существенно сократить угрозы. — Но ведь это… — он запинается, подбирая слова. — Тебе жизни не хватит, чтобы разобраться со всем этим. — Я знаю, — кивает Эйска. — Я собираюсь заниматься этим до самого конца. Столько, сколько смогу. — Эйска… — его голос становится тише. — Юнан, — она смотрит на него прямо. — Когда я говорю, что беру на себя всю ответственность за последствия своих решений, я не имею в виду, что просто оставлю всё королям. Я хочу избавить их от необходимости сталкиваться с тем, к чему они не готовы. Он медленно выдыхает. — То есть… ты собираешься заниматься истреблением? — Монстров, — отвечает она спокойно. Всё звучало не как признание — как приговор, вынесенный самой себе. Юнан понимает: это и есть та часть плана, о которой она не говорила раньше. Та, которую нельзя было облечь в красивые формулировки. Работа, которую не увидят. Кровь, о которой никто не узнает. Цена, которую заплатит только она. — Я не утверждала, что мой путь будет чистым, — продолжает Эйска без попытки смягчить сказанное. — Рано или поздно людям всё равно придётся столкнуться с тем, что скрывают эти земли. Они неизбежно попытаются подчинить их себе, расчистить, сделать пригодными для жизни. Альма-Торан населён существами, с которыми невозможно договориться: монстры, хищная флора, формы жизни, выросшие до исполинских размеров за тысячи лет изоляции. Она говорит об этом спокойно, почти отстранённо, как о неизбежном этапе. — Если мои руки и так уже по локоть в крови, — добавляет она, — то разумнее, чтобы самую грязную часть этой работы взял на себя тот, кому нечего терять. Пусть это будет сделано заранее, до того, как туда придут люди. До того, как они начнут погибать, не понимая, с чем имеют дело, — Эйска на мгновение опускает взгляд, затем снова смотрит прямо на Юнана. — Об никто не должен знать. Эйска осознаёт, что берёт на себя грех, масштаб которого трудно измерить заранее. Она понимает: расчистка этих земель неизбежно обернётся кровью, уничтожением живых существ и вмешательством в естественный порядок Альма-Торан. Но именно поэтому она и считает, что это должно лечь на неё. Не потому, что это правильно, а потому, что иначе эту ношу придётся нести тысячам людей. Для неё этот выбор — не героизм и не самопожертвование, а ответственность. Пусть грех будет сосредоточен в одних руках, чем размазан по судьбам целых поколений. Пусть осуждение, если оно вообще когда-нибудь придёт, падёт на одного человека, а не на мир, который только пытается начать жить по-новому. Она не ищет оправдания своим действиям и не ждёт прощения. Эйска принимает, что за такие решения не благодарят. Но если цена за будущее без бесконечных войн и бессмысленных смертей — её собственная вина, она готова её заплатить. Вопреки его ожиданиям, Эйска смягчается во взгляде. — Конечно, я и не ждала, что ты поддержишь такую опасную затею, — посмеивается она, прикрыв глаза. Эйска говорит обо всём так, будто давно смирилась с тем, что за это решение её будут ненавидеть, обвинять и проклинать. Это заставляет Юнана печалиться сильнее всего — женщина была готова к непринятию и с его стороны. — Эйска… «Это слишком тяжелая ноша для одного человека,» — думает он. — Если честно, я рада, что наконец-то смогла этим с кем-то поделиться, — женщина слабо улыбается. — Я почти не думала об этом специально. Мысли сами часто приходили ко мне, когда я наблюдала за происходящим. Мне моё решение кажется правильным, но я не знаю, насколько с этим вообще можно согласиться. Ты выслушал меня, — наконец, она смотрит прямо на маги. — Каково твое решение? Юнан отвечает не сразу. Он ценит, что Эйска смогла ему довериться. Но он также видит то, чего, возможно, не видит она — в итоге, она такой же кандидат в короли, как и другие. Человек, который хочет изменить мир тем или инным способом и имеет ресурсы для этого, а также достаточно упрямства. Человек, который готов пожертвовать собственным счастьем ради целей, даже если эти цели направлены на других. У неё и других покорителей на самом деле больше общего, чем может показаться. Он слишком долго живёт, чтобы не знать, как часто благие намерения становятся началом цепочки необратимых последствий. Мир не раз доказывал ему: желание защитить, спасти и предотвратить редко останавливается на одной цели. Оно толкает дальше — к следующему шагу, затем к ещё одному, пока первоначальный смысл не растворяется в необходимости двигаться вперёд любой ценой. Он видит, что намерения Эйски искренни. Она не ищет власти и не оправдывает себя выгодой. Но именно это и настораживает его сильнее всего. После прожитых лет Юнан не может просто поверить в то, что человек, взявшийся изменить ход мира, сумеет остановиться на одной границе. Даже жертвуя собой, человек неизбежно сталкивается с новым выбором, новой задачей, новым «иначе нельзя». И потому его тревога не в самом плане. А в том, что за первой целью почти всегда следует следующая. Именно это и приводит его к ответу. — Я останусь тем же сторонним наблюдателем, — мужчина усмехается удивлению на её лице. — А когда было иначе? Ты не пытаешь стереть всё живое с лица земли — мне и этого хватит. Знаю, ты ожидала от меня более острой реакции. Прости, что разочаровал. — Не верю, — выдыхает она не то усмехнувшись, не то в облегчении. Или в неверии. Недоумении? — После всего, что я рассказала, ты просто… просто... просто будешь вести себя как раньше? - раскидывает она руками в сторону. На этот раз Юнан смеется. — А ты думала, что я сразу сражаться с тобой начну? — он вскидывает бровью. — Брось, я не настолько несогласен с тобой. — Но и не будешь помогать? — Нет. Эйска не может найти более красочных слов. Из всей этой беседы, несмотря на тот объем информации, что она на него скинула, кажется, она больше удивлена его решением, чем он её планом. — Ты что, думаешь, что ты первая такая в моих перерождения, кто грезил в подобных масштабах? Эйска на него удивленно смотрит. — Нет? — Был один парень… мой первый кандидат в моей третьей жизни. Конечно, он не так высоко замахнулся, как ты, но чуть не единолично завоевал полмира, при этом говорил о каком-то предназначении судьбы. — Ты ужасен. Ты даже его не слушал? — Не говори так. Я тоже был молод. К моему сожалению, третье перерождение сталось на самый бурный период в моей жизни. Я активно поддерживал его, часто сражался на его стороне, — Юнан немного замыкается, вспоминая всё. — Именно после этой жизни я начал остывать. — Ты сильно сократил свою историю. — Прости уж, не расположен к ворошению прошлого. — А сам-то не прочь был выслушать меня. — Что сказать, сейчас твои деяния значимее моих, - пожимает плечами мужчина. - Эйска, несмотря на мои ошибки, я рад, что в этой эпохе столько деятельных людей. Не припомню, чтобы в мире было так активно. Сразу несколько людей родились чрезмерно сильными для этой системы. Наверное, поэтому всё меняется. Когда появляются люди, что сильнее своего окружения, они начинают его менять. — Даже не знаю, ты сильно меня приструнил или наоборот распалил. Приструнил — потому что она была готова защищать свою точку зрения. Распалил — его реакция дала понять, что она не первая такая деятельная, кто уже думал поменять мир. Просто его ранняя реакция сбила её с толку. — Возможно, я спокойнее реагирую на твою затею, потому что уже не верю, что этот мир что-то изменит, а может где-то в глубине даже рад, что это наконец то сделают. Эйска задумчиво смотрит на Юнана, как будто бы впервые осознавая, насколько много он прошёл. Жизнь отшельника, как будто бы несерьёзное поведение, нежелание дать ей радикальное «да» или радикальное «нет» — это всё реакция глубоко утомлённого человека. — Я тоже убивал, Эйска, каждую свою жизнь я видел войны. Для меня в этом мире больше нет ничего удивительно. И я не буду тебя осуждать. Потому что я вижу, что тебя тоже гложет чувство вины. Ты молодая душа, и мне отрадно видеть, что твои намерения чисты. Даже если я не твой маги, ты — покоритель, которого я признал. Как маги, я даю тебе свою благосклонность. Эйска отвечает не сразу. Долго думает, как среагировать, как сейчас себя ощущает. Что должна сказать? Вместо этого она осознаёт, что сразу поверила в его слова. Или в то, что очень хотела в них верить, будь они даже ложью. Она кивает, искренне благодарная за его слова. Раньше Эйска злилась, что Юнан увидел заносчивого мальчишку в лице Синдбада и благословил его как маги, но теперь она понимает, насколько сложно маги было на самом деле в кого-то поверить. — Спасибо, что несмотря на ни на что, ты всё равно направлял нас с Синдбадом и до сих пор приглядываешь. Может, мое рвение что-то изменить и исходит от чувства вины за все мои грехи, но мной движут и другие чувства. Я люблю этот мир и его людей. Тех, кого я встретила и потеряла, тех, кто мне дорог, даже люди, которых я не знаю, но знаю, что они заслуживают лучшего. Анхель, Аладдин, Му… Синдбад. Даже если он больше никогда на меня не посмотрит, я всё равно его буду любить и желать ему счастья, — она вздыхает, озвучивая вывод, к которому уже давно пришла. — Да, иногда я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я просто всё… отпустила. Но я понимаю, что это тоже часть меня. И я бы не променяла эту жизнь ни на какую другую. — Я рад, что ты нашла свой собственный путь, Эйска. Я чувствую себя ответственным за вас, хоть и стараюсь избегать этого чувства, — Юнан усмехается. — Даже если ты не ждёшь от него счастливого конца, я буду надеяться, что какая-то его часть не исполнится и ты сможешь найти покой. Эйска кивает, понимая сентимент. Так всегда было: она перерабатывает и отбрасывает себя, а окружающие с меньшим или большим успехом оттягивают её снова на свет. Часто ей кажется, что таким человеком для неё стал Анхель, но теперь она понимает, что именно для него она должна выполнить задуманное — чтобы дать ему и другим детям счастливую жизнь. — Кстати говоря, я написала книгу, — с большим энтузиазмом говорит женщина. — Её сейчас нет при мне, но это большой сборник растений и животных, населяющих Альма-Торан. Я начала её ещё на той стороне, а сейчас активно дополняю. Когда всё получится, она точно будет полезна. Те земли населяют такие чудесные существа. Полезных растений — уйма. О многих мне рассказала Дракономатерь. — Вот как? — с улыбкой хмыкает он. — Я отдам её тебе. Ты должен будешь сделать копии и раздать всем королям. — Э? — он вскидывает бровями. — Почему я? — Ты можешь проникнуть в любое место в краткие сроки. И мне кажется, тебе поверят больше, так как многие уже знают, что ты часто бывал на Тёмном Материке. У такого свободного человека, как ты, должно быть достаточно времени, чтобы написать целую книгу. — Но при этом написала её ты, очень занятый человек, — качает головой Юнан. — Тебе не приходила в голову мысль, что ты можешь отдать её сама, без ухищренных способов и скрытых путей? Просто как есть. — Сама? — Представляешь? Есть и такая альтернатива. Поэтому, думает Юнан, у всех и сложилось такое мнение о ней. Почему мечница стремиться скрывать всё, что делает? Вокруг неё всегда возникает ощущение недосказанности. Почему она предпочитает действовать в одиночку, почему её планы всегда выглядят завершёнными, но никогда — полностью объяснёнными. Она не просто старается быть незаметной. Эйска знает истинную причину своей скрытности. Она не хочет, чтобы любое лишнее внимание привело к интересу к её личности. Потому что всегда есть риск того, что раскроется её прошлое. Есть нечто, что она унесла с собой из Альма-Торан. Не знание — поступок. След, который нельзя стереть временем. Разъедающее чувство вины, что родом отсюда. Её величайший грех.