Новое начало

      «В ушах так шумит… Ветер?..» — рассеянно пронеслось в голове у Рейзела.       Отвечать было незачем. По озябшей шее катились тёплые струи. Из-за крови, бьющей из ушей, он практически не слышал. Она струилась и по губам, словно слёзы, двумя дорожками.       Она пачкает изодранный костюм.       Она мешает видеть.       Не даёт слышать…       Дышать…       Это ощущение тяжело и неприятно выносить. Но это последний рывок. Нужно вытерпеть. Вытерпеть и это, как и всё остальное.       Одинокое алое крыло за спиной шевельнулось, едва взмахивая, натужно, словно птица в агонии. Затем вновь, уже сильнее. Оно не поднимет его в воздух, это незачем. Оно наливает благородного последними силами для последнего удара.       Уже незачем целиться, куда нанести удар. Всё решено заведомо.       Франкенштейн… Он далеко отсюда. Он не подоспеет, как бы ни старался. Не сможет предотвратить то, что было предрешено. И под удар не попадёт…       И сам Рейзел уже наврядли когда-нибудь скажет ему: «Прости, я поступил с тобой подло…»       Вновь хлопнуло крыло. Кровавое облако с ужасным грохотом и отдачей поглощает врага и его самого. Но Рейзел этого уже не слышит, не видит, не чувствует. Мгновение — и он уже канул во тьму… В непроглядную, холодную и пустую, словно вечный сон.       На этот раз, видимо, окончательно.       «Прости…»

* * *

      Франкенштейн вздрагивает, отвлекаясь от боя и тем самым получая сильный удар в грудь. Воздух из лёгких выбило с тихим кашлем. Человек задыхался. Но не от ранения, сейчас блондину было глубоко всё равно.       Мастер…       Его ментальная связь с Мастером…       С ней что-то было не так. Она истёрлась в тонкую нить, готовую в любой момент разорваться с тонким хлопком. И исчезнуть.       «МАСТЕР?»       Не получив ответа в следующие пять секунд, человек одним мощным ударом впечатал голову противника в камень, размазывая по поверхности содержимое чужого черепа. В висках стучало.       Тук-тук. Тук-тук… Тук-тук…       «Он не мог… Он не мог. ОН НЕ МОГ!»       В голове ярко вспыхивали реплики Рейзела.       «Противник очень силён. Мы справимся самостоятельно», — решительное утверждение, не требующее возражений. ГМО остались дома.       «Франкенштейн… Нам стоит разделиться», — человек ни за что не должен был оставлять Мастера. Тот и так был в плачевном состоянии. «Как, тупоголовый, ты мог об этом забыть?!»       Вдруг… Эти реплики были его последними?»       Считаные метры сократились за секунду. Взъерошенный, подавленный, но полный детской, совершенно волшебной, искренней надежды, человек вышел на центр бывшего поля боя.       — МАСТЕР! — блондин кинулся к телу, развороченному, в насквозь пропитанной кровью одежде и пустыми глазами.       Даже в моменты смертельной усталости Мастер зачастую находил в себе остатки сил, чтобы не терять своей природной грациозности. Никогда не позволял себе так, как сегодня, растянуться безжизненно и безвольно на дне кратера, образовавшегося от его последнего удара. Словно осколки фарфоровой чашки… Словно бы он рухнул и разбился.       Впервые на мысленный, устный крик Франкенштейна была откликом такая пронзительная тишина.       Он весь был изранен, покрыт быстро спекающейся кровью. Раны не заживали. Это было странно. Противоестественно.       Горячие слёзы прочертили скулы и с тихим «кап» упали на серый камень.       Синхронно с этим Франкенштейн упал на колени рядом с Истинным Ноблесс.       Его трясло, колотило, руки не слушались, весь разум вытянулся в струну и был готов лопнуть в любую секунду.       Онемевшие пальцы, которые дрожали, словно в ознобе, опустились на мертвецки бледную щёку и нежно повернули лицо в сторону голубых глаз. Другая рука потянулась к тонкому запястью и, сжав его со всей силы, притянула к груди.       — Мастер?.. — голос срывался, разум скакал на краю пропасти.       По окровавленной щеке скатилось что-то, блеснувшее, словно слеза — маленький алый светлячок. Он оторвался от него и взмыл в воздух, растворяясь… Затем ещё одна крохотная, но яркая красная звёздочка сорвалась с растерзанной рубашки. Ещё одна. И ещё…       Это могло значить лишь одно…

«Нет».

      Франкенштейн рывком потянул на себя хрупкое тело и что есть силы сжал в объятьях.       Нет… Нет… Нет…       Мир вокруг дрожал, звенел и угрожал разбиться.       — Мастер…       Вы когда-нибудь сидели на холодном сером камне, сжимая из последних сил в руках тело своего Бога и чувствуя, как постепенно он исчезает? Мерцая, размеренно, небольшими, но очень яркими вспышками энергии, покидающей этот мир. Бессилие и осознание происходящего физически наваливаются на плечи, прижимая к земле и намереваясь раздавить на ней же и никчёмный разум, не сумевший помочь своему Господину.       Не сумевший уберечь своего Мастера…       Не сумевший спасти своего Бога…       Франкенштейн не слышал ничего. Лишь звенящую тишину, леденящую кровь. Копьё затихло, но оно точно вскоре воспользуется этим моментом.       Но сейчас уже всё равно.       Сейчас Франкенштейна нет.       То — всего лишь сосуд, застывший на месте с раскрытыми от ужаса глазами и перепачканный кровью.       Сейчас… Незачем жить.       Эта фраза прострелила в голове человека ещё одну дыру. Ведь он потратил всю свою жизнь, чтобы этого момента не было НИ-КОГ-ДА. Посвятил всего себя, отдал бесценному существу всё, что можно и нельзя, жил и дышал лишь одним.       А теперь…       Всё это словно было ни к чему.       Человек содрогнулся, издавая звук, похожий на вой брошенного стаей волка, и ещё раз прижал к груди воздух, который некогда был смыслом его жизни.       А ведь учёный до сих пор может чувствовать его тепло у себя на руках.       Хотя стоп.       Буквально!       Голубые глаза распахнулись в панике. Франкенштейн не заметил, как по его щекам потекли слёзы. Слёзы счастья и ужаса. На его руках лежал Мастер.       Но это был словно не Мастер… Блондин вздрогнул и резким движением повернул детское лицо к себе, вызывая сдавленный вздох.       Не может быть.       Это был… ребёнок. Маленький мальчик, лет четырёх по человеческим меркам. Утончённые черты лица, но главное… алые слёзы на щеках.       У слуги не оставалось сомнений. Это был Мастер. Но… Что с ним?       «Это неважно! Нужно самым срочным образом лететь домой, осмотреть его и сделать всё, что в моих силах!»       Убедившись, что переломов у малыша никаких не было, сильным, но нежным жестом Франкенштейн прижал к себе дитя покрепче и кинулся бежать.       Человек не понимал, что сейчас произошло. Однако в любом случае это было чудо. Он он был опустошён и морально, и физически.

* * *

      Все мгновения, что были потрачены на дорогу, обладатель тёмного копья сжимал в руках детскую фигуру, заботливо укутанную в бывшую когда-то одеждой Мастера вещь. Когда мысли немного прояснились, Франкенштейн вытер давно высохшие слёзы с щёк и понял, что Мастер действительно…       Умер.       Последние силы, что это благородное существо имело при себе, были потрачены на остановку момента погружения в вечный сон. Лишь с одним «но»… Умирающий и истощённый организм Рейзела смог создать лишь неполноценную, детскую форму. И это было его спасением.       А Франкенштейн стоял на пороге своего дома и смотрел на дверь. По дороге выяснилось, что ребёнок во вполне жизнеспособном состоянии и не требует никаких серьёзных и экстренных вмешательств науки. Только крепкий и продолжительный сон.       Сон…       «В последний раз это заняло 820 лет, Мастер… Но я клянусь, сколько бы времени это ни заняло, никогда не покидать Вас».

* * *

      В гостиной натянуто замерла столь напряжённая тишина, что когда Двадцать первый отчего-то выронил чайную ложку на пол, вздрогнули все, включая юных благородных. Чертыхнувшись, оборотень нахмурился, поднял её с пола и отнёс в мойку. Даже он сейчас выглядел ужасно подавленным.       Никаких вестей. Даже Тао, усиленно щёлкающий по клавишам, после того грохота совершенно потерял из виду обоих. И никак не мог выследить.       Это лишь больше натягивало струну ожидания. Было ли реально, что они не смогут справиться в одиночку?       Определённо.       Что будут рисковать?       Да.       Что не вернутся?       Да… Да, чёрт возьми!       Но сейчас они были бессильны. Этот противник не их уровня. Сейчас они против него, словно дети против солдат. Бессильны, бесполезны, никчёмны.       М-21, озлобленный сам на себя, скрипнул оскаленными зубами и в отчаянной злобе замахнулся на стол, будто тот был в чём-то виноват. Несчастный предмет мебели бы разлетелся в щепки, но кулак замер в миллиметре от столешницы, когда слух уловил щелчок двери. Словно по команде, все они рванулись к прихожей.       Потрёпанная, измученная и словно мёртвая изнутри фигура человека с чем-то очень-очень ценным в руках сделала шаг вперёд. Истерзанные битвой, измученный собственным едким оружием человек и его Мастер застыли в проёме.       И Его Мастер…       А… Где он?..       Тело каждого присутствующего пробило леденящим и липким осознанием.       Взгляды немо и отчаянно впились в хозяина дома, словно умоляя развеять эту страшную догадку в прах. Минуты шли. Напряжение, повисшее в комнате, было не с чем сравнить.       Франкенштейн угадал их мысли. Но не знал, что на них ответить. Он и сам был потрясён всем, что произошло. Мастер… чуть не погиб у него на руках, а он не в силах был что-либо сделать. Только сейчас Франкенштейн осознал, что у него кружится голова.       Внезапно руки учёного дрогнули, и он необычайно бережно раскрыл свёрток, показывая содержимое ребятам. Маленький, совершенно прелестного вида мальчик с тёмными, переливающимися на свету волосами старательно сопел, прижав крошечные ладони к столь же крошечной груди.       Повисло молчание.       — Он… — нет, не стоит говорить, что Рей погиб. Об этом даже мыслей остаться не должно. — Это всё, на что у него остались силы.       Молчание, застывшее в комнате, так и осталось молчанием. Правда, уже не напряжённым. Они были в смятении. Они были готовы увидеть внутри свёртка даже обугленные останки Благородного, но…       Ребёнок?..       В отличие от Франкенштейна, они так и не нашли, что сказать. Даже Тао, отличившийся не раз своей разговорчивостью, сейчас просто стоял, широко распахнув глаза. Тишина после этих слов была похожа на вакуум, поглощающая любые мысли насчёт происходящего. Однако то, как пошатнулся Франкенштейн, заставило их немного сбросить состояние оцепенения и наконец пропустить его с драгоценным свёртком к дивану.       Слабыми, но уверенными шагами человек сократил расстояние между собой и диваном. Но садиться сам он не собирался. Лишь аккуратно положил на кожаную поверхность маленького благородного и отошёл. Он не хотел позволять себе сидеть в присутствии Мастера сейчас, пусть тот и был ребёнком.       Тик.       Так.       Время действительно шло. Все были погружены в глубокие мысли и пытались обдумать происходящее, ещё раз расставить всё по полочкам. Тут голос подал Франкенштейн. Нужно было успокоить ребят, что-то сказать, разобраться самому…       — Сейчас он… в порядке. Но ему нужен сон. Долгий сон, — человек измученно вздохнул и подпёр подбородок рукой. — А учитывая то, что после боя с Музакой этот сон длился восемь столетий… Делайте выводы, — нет, Франкенштейн ни в коем разе не сомневался, что подождет ещё хоть три тысячи лет, но Мастера не покинет. Просто было… тоскливо. Что вот они только встретились, Франкенштейн столько ждал его, уже дождался, но… не смог уберечь. Снова.       — Босс… Вы же не хотите сказать, что… — Тао осёкся. В основном, из-за того, что на плечо легла рука Такео. Не было причины заставлять Франкенштейна повторять дважды одну и ту же новость.       Она явно не была радостной…       С некоторым трепетом обступили домочадцы диван, вновь растерянно замолкая.       — Мне надо отойти, — раздалось ещё через какое-то время, перед тем, как звук чужих шагов удалился в сторону лаборатории.       Спустя пять минут, приведя себя в более-менее человеческий вид, он вернулся с намерением отмыть от крови и Мастера.       Однако, вот странность, в гостиной его встретила не давящая тишина, а даже какая-то суматоха столпившейся всё там же компании.       — Что такое?       — Босс!       Тао издал подобие неловкой нервной усмешки и ненавязчиво указал в сторону дивана… Может ли быть такое?.. Хрупкое тельце, в котором совсем недавно едва ли можно было различить дыхание, зашевелилось.       Даже не так. Оно сидело на краю дивана и как-то утомлённо потирало глазки, немного размазывая ладошками по лицу остатки спёкшейся крови.       Что за напасть? Или же ещё одно чудо?.. Никто не мог ответить ничего вразумительного.       На лице Франкенштейна застыло такое изумлённое выражение, что можно было предположить, что перед его глазами сидел не Мастер, а разрывалась ядерная бомба.       Не успели в его голову забраться мысли о реальности происходящего, всё тело учёного среагировало, как единый механизм, и резким движением опустило своего хозяина на одно колено перед Господином. Волосы с небольшим «шурх» скользнули по плечам и едва не закрыли его лицо.       — Мастер… Прошу прощения за то, что не смог предотвратить того, что произошло, — перед глазами мелькнули кадры постепенного растворения в воздухе Истинного Ноблесс и сидящего рядом на коленях его бесполезного Слуги.       Однако вряд ли эта тема была сейчас актуальна Мастеру. Поэтому, вскинув голову и почти несчастно глядя на детское лицо, учёный вопросил:       — Как Ваше самочувствие?       — Эм. Бо-осс? — попытался невпопад влезть Тао, чем немного вывел его сначала из общего оцепенения.       И понятно, из-за чего. «Мастер», к которому Франкенштейн обратил мгновенно всё своё внимание, не отреагировал на него. Вернее, отреагировал, но как-то не так.       Красные, немного блёклые глазки распахнулись, глядя на мужчину в упор растерянно, словно на незнакомца. Он не узнавал его. И, похоже, даже не понимал, что тот говорит. Ничего не промолвив в ответ, он молчаливо, аккуратно, миллиметр за миллиметром отодвинулся от него подальше, к самой спинке дивана, и поджал босые бледные ножки под рубашку, в которую его тело было завёрнуто, словно в платье с длинными полами.       — Кажется, он ничего не помнит.