Новое начало

      Франкенштейн застыл. Его словно окатили ведром ледяной воды. Недоверчиво глядя на малыша некоторое время, он повернулся к ГМО. На его лице читалось полное неверие в происходящее, потрясение и странная тоска, которой ребята ещё не видели на его лице.       От потерянности, мелькнувшей во взгляде Франкенштейна, всем в комнате стало как-то невесело. Ребёнок обвёл глазами окружающих, словно бы ощутив эту напряжённость. Повисла тишина, которую кроме Франкенштейна никто нарушить не имел права. Но человек не мог её сейчас нарушить. Он думал, что был готов ко всему. Он был готов уйти вслед за Мастером, готов был ждать тысячу лет его пробуждения, даже сидеть в лаборатории несколько сотен лет, ища способ спасти своего господина.       Но к этому… К этому Франкенштейн был не готов. Ни разу не готов. Ведь практически всё, что у него осталось от Мастера с тех времён, когда они были едва ли не одни во всём мире, — это воспоминания. Лишь они позволили мужчине не сойти с ума в те долгие 820 лет ожидания. Они были чем-то сокровенным. Чем-то общим и принципиально важным, неотделимым. А теперь…       Теперь этого нет?       Франкенштейн просто не мог в это поверить. Он посмотрел ещё раз в алые, непонимающие, даже испуганные глаза. У Мастера никогда не было таких глаз. Сомнений не осталось.       — Мастер?.. — он ещё раз произнёс это слово, но в этот раз на выдохе, словно свои последние слова.       Однако… «Если Мастер действительно всё забыл… — здесь Франкенштейн ощутил очень сильную тянущую боль в области груди. — То наверняка сейчас очень напуган. Я только пугаю его своим странным поведением».       Потратив ещё несколько секунд, чтобы оклематься, учёный тряхнул волосами и протянул руки к малышу, измученно, но мягко улыбнувшись.       — Не волнуйся. Я тебя не обижу. Давай лучше будем друзьями? — блондин болезненно сглотнул. Ситуация была стрессовая, а ребёнок маленький. «Так же разговаривают с детьми? Но могу ли я этим образом обращаться к Мастеру?» — Я хочу помочь. Посмотри на свои грязные ладошки. Давай вместе пойдём и отмоемся?       Взгляд Рейзела снова упал на заговорившего с ним человека, на его руки, с трепетом протянутые к нему. Он до них дотронулся. В отличие его прохладных детских пальчиков, эти ладони были тёплые, даже немного горячие. От них веяло кровью и тьмой. Об этом он и сказал, но тихо, кратко, мягким детским голосом.       Теперь никто из присутствующих не понял его. Странный набор остроконечных звуков отчего-то вызвал у Сейры и Региса едва уловимое напоминание о родном острове. Словно бы тот говорил на их языке, но ни одного из этих слов в их обиходе не было. Эти, даже устами ребёнка, звучали слишком древне.       Что же касается остальных, так те и вовсе не имели ни единого шанса понять его и просто наблюдали за тем, как красноватые глаза ещё раз медленно обошли Франкенштейна, вздрогнувшего от прикосновения детской ладони и последующей фразы.       Этот язык… Тот язык, на котором Мастер иногда разговаривал в былые времена. Древний язык, потрёпанный временем. «Ну конечно. Если уж он забыл меня, нас, то и языка нашего не знает. Хотя, с его способностями, не думаю, что обучение займёт много времени».       Уверенным движением белокурый мужчина притянул к себе маленькую копию своего господина и взял на руки. Где-то далеко в мыслях он понимал, что у Мастера ноги не отказали, да и дети в таком возрасте не только ходить умеют, занимаются гимнастикой и другими видами спорта, требующих основательной подготовки ещё с детства. Но в данный момент, на фоне высоких и сильных мужчин, дитя казалось таким хрупким и беззащитным, что «материнский» инстинкт просто требовал взять мальчика на руки. Кинув напоследок взгляд на присутствующих, учёный пошёл в сторону ванной комнаты.       Огромное джакузи с тёплой водой, которую для Мастера Франкенштейн уже подготовил заранее, словно ждало их. Человек поставил ребёнка на землю и, убедившись, что тот стоит, достал с полки шампунь, гель для душа и большое белое и очень пушистое полотенце.       Ранее Мастер не нуждался в приёме ванны, поэтому всё происходящее было в новинку обоим. «Он помоется сам или мне выйти? Может, сделать пены?..»       Ребёнок вёл себя уже не так напряжённо, позволяя себе с толикой любопытства осматриваться, разглядывать и самого Франкенштейна, и прочий интерьер дома так, словно видел всё это впервые. Было в его действиях что-то немного рассеянное, будто у него до сих пор немного кружилась голова после недавних событий, запечатлённых, словно клеймо, кошмаром в памяти того, кто так бережно нёс его.       Мраморный пол оказался тёплым, потому без всяких возражений он встал на него босыми ногами и продолжил наблюдения за покачивающимися светлыми волосами. Его бы и продолжали медленно вдавливать немигающим взглядом, но вскоре мальчика также сильно привлекла вода. Он заворожено вытянул шею и немного наклонился, чтобы разглядеть плески воды. Притих. Мыться он, кажется, не очень хотел, а вот наблюдать за водой…       Франкенштейн, уже практически до конца пришедший в себя, улыбнулся, глядя на то, как заворожила Рейзела вода. В этом смысле его Мастер был действительно похож на себя. Он и в более… зрелом возрасте воспринимал практически всё новое как ребёнок. «Хотя… Наверное, некрасиво будет сравнивать этого малыша с прежним Мастером. Это бессмысленно».       Мужчина подошёл к завороженному водой малышу, подхватил его под мышки и опустил в тёплую воду. С характерным щелчком сильные руки открыли бутылочку шампуня, пахнущего восхитительной смесью различных нежных цветов, и прикоснулся к волосам Мастера. Несколькими движениями он вспенил жидкость и распределил по всей длине тёмных волос, время от времени переводя взгляд на детское лицо и ловя чужой взгляд.       Мальчик не издавал более ни единого звука, а по-детски пухлые губки были плотно сжаты. Он просто безмолвно посматривал на Франкенштейна, порой внимательно изучая ванную или воду, немного розоватую от смывшейся крови, покрывавшуюся пеной и тихо булькающую. Ему было, кажется, немного щекотно, и, не понимая этого, он елозил порой, пытаясь избавиться от странного ощущения. Удивления в нём сейчас было ничуть не меньше, чем в любом благородном, впервые посетившем ванную в доме директора старшей школы Е-ран.       Внезапно этот самый директор положил одну руку под его спину и, надавив немного другой рукой сверху, заставил отклониться назад так, чтобы его лицо было на поверхности, а покрытые пеной волосы — под водой. Продолжая одной рукой придерживать Рейзела за спину, он быстро смыл пену с детской головы и вернул мальчика в прежнее сидячее положение. С повторным странным звуком на ладонь блондина было выдавлено небольшое количество геля для душа.       В ванной витал сладкий запах, а сильные руки ласково оглаживали тело ребёнка. Они скользили по плечам, спине, коснулись тонкой шеи, огладили детский живот и ягодицы, переместились к ногам. Франкенштейну было неловко касаться Мастера подобным образом, но, с другой стороны, Мастер — ребёнок, и подобные мысли должны быть ненормальны. Человек был в замешательстве, но вскоре он закончил смывать и гель.       Ребёнок чувствовал себя, похоже, не так сковано, как Франкенштейн, а меланхолично и немного устало разглядывал порой отделяющиеся от пены маленькие, а временами и побольше мыльные пузыри. Было в его поведении, казалось, ещё не выветрившаяся частичка Мастера. Всё то же общее спокойствие и какое-то почти неуловимое изящество. Но, может, Франкенштейну это только казалось. Ведь ещё совсем недавно… ещё сегодня…       Вода переливалась яркими бликами, а в некоторых местах появлялись заснеженные белые горы. Пока Рейзел ещё сидел в воде, Франкенштейн отошёл, чтобы взять приготовленное полотенце. Мальчик взглянул в сторону удалившейся фигуры и тихонько зазевался, прикрыв бледно-красные глаза пушистыми ресницами.       Нежная кожа была немного скользкой, однако Франкенштейн снова поднял Рея и поставил его перед собой. С тёмных волос стекали капли и падали на пол, на лицо и на тело. По всей длине его туловища пробегали струйки воды, оставившие бы мокрые дорожки, не будь тело уже и без того мокрым. Франкенштейн опустился на корточки, чтобы уровнять значительную разницу в росте, и начал старательно вытирать Мастера. Движения были немного грубы, но это не давало неприятных ощущений.       Укутав зевающего ребёнка, Франкенштейн задумался. «Мастер сейчас не такой, как раньше. Однако если он хочет спать, непонятно, его потребность во сне стала человеческой и он уснёт на ночь или, как раньше, уйдёт в сон на несколько месяцев или лет?»       Снова взяв его на руки, Франкенштейн вернулся в гостинную, где его, видимо, уже дожидались. Он усадил заботливо обёрнутого полотенцем, однако ещё немного влажного Мастера на диван и обернулся.       — Присмотрите за ним, а я подготовлю комнату для сна, — старый Франкенштейн словно вернулся. Спокойный, строгий и требующий чёткого выполнения поставленных задач.       Он вышел из гостиной и ненадолго задумался. Затем он отправился в свою спальню. Там была одна из самых просторных и удобных кроватей, да и сам человек не планировал спать этой ночью.       Хозяин дома ушёл, а в гостиной осталось только неловкое молчание и ребёнок, завёрнутый в махровое полотенце. К нему и приковались взгляды домочадцев. А мальчик сидел и как ни в чём не бывало тихонько жамкал край белого ворсистого полотна.       — Кто-нибудь… — упавшим голосом пробормотал М-21 на низких частотах. — Что всё это может значить?..       Его слова, кажется, относились к Регису и Сейре, потому как остальные навряд ли могли бы ответить на этот вопрос. Благородные, кажется, также недоумевали, однако Регис всё же кашлянул и деловито потёр подбородок, не желая выдавать своей растерянности.       — Вполне вероятно, что это одна из его способностей… Перерождаться вновь вместо ухода в вечный сон. Но я об этом не слышал.       Юный благородный посмотрел на седовласую родственницу, та лишь безмолвно покачала головой, давая понять, что тоже понятия не имеет, что могло привести к подобному.       — Дела-а… — протянул Тао, почесав затылок.

* * *

      Решение отдать свою комнату Мастеру пришло моментально. Просторное помещение впоследствии можно переустроить на более светлый лад. Сейчас там стояли лишь стол, заваленный ненужными бумагами (всё важное и необходимое лежало в его личном кабинете), шкаф с деловой одеждой и халатами, висящих в строгом порядке, большое окно, мягкий ковёр и большая, застеленная чёрным бельём кровать. Комнату Франкенштейн не посещал уже давно, и стоящая теперь в его лаборатории раскладная, но от этого не менее удобная кровать подтверждала это. Поэтому постельное бельё нужно было сменить, ведь оно могло запылиться и испортить ребёнку ночь. Не прошло и минуты, как человек закончил и убрал старое бельё обратно в шкаф. Оно оказалось не грязным, но от перестраховки блондин решил не отказываться.       В коридоре послышалась череда глухих стуков каблуками о качественное дерево, и учёный снова оказался в забитой гостиной. Его появление заставило стихнуть бурные дебаты насчёт малыша, который так и сидел на диване, укутанный в немного развалившийся валик полотенца. Сидел и уже нескрываемо поклёвывал носом. Вид у него был какой-то усталый, словно у ребёнка, которого весь день с самого утра протаскали за собой через весь Сеул и обратно. Теперь гул оживлённых голосов и шуршание телетрансляции на одном из экранчиков компьютера Тао, активно вещавшей об очередном ужасном «теракте», заменяли ему в своей совокупности колыбельную.       Но колыбельная вдруг стихла, стоило вновь появиться всё тому же человеку, что и ранее. Красные глазки едва поднялись на него из-под отяжелевших век.       Франкенштейн обвёл всех взглядом и быстрым шагом подошёл к мальчику. Учёный вновь взял его на руки, предварительно поправив на голом теле полотенце. В этот раз дело сделала видимая усталость ребёнка, блондин словно чуял, идти самостоятельно у того не было сил.       Зайдя в свою комнату, он усадил Мастера на кровать и забрал полотенце, попутно отводя взгляд. В комнате был выключен свет, а на улице было темно, однако голубые глаза были отлично приспособлены к темноте.       Франкенштейн взял из шкафа одну из своих рубашек и присел рядом с брюнетом. Теперь эта рубашка будет ночной одеждой Рейзела. Взяв маленькую ладошку в свою и помогая одеваться и застёгивать пуговицы, обладатель Тёмного Копья уложил дитя в кровати, накрыв шёлковым одеялом. Мастер был прелестен. Если в своём истинном возрасте Ноблесс был божественно красив, то в детстве ничего не менялось. Эта была всё та же недосягаемая, изящная красота, которой хотелось дотронуться.       Сонные глаза были почти закрыты, Франкенштейн с трепетом протянул руку и коснулся щеки господина. За сегодняшний день он коснулся своего Мастера больше раз, чем, наверное, за всю свою жизнь. И это пленяло, даже несмотря на то, что Мастер не был собой.       Сегодня… Франкенштейн словно умер и родился заново. И заново влюбился в Мастера. На контрасте с чёрными событиями, то, что Мастер всё же жив, было даром свыше. И человеческие чувства обострились тоже.       Голубые глаза блеснули нежностью, и лёгким движением он коснулся своими губами детского лба.       — Сегодня был трудный день, Мастер. Может, Вы и не понимаете, что я сейчас говорю, но… — Рейзел всё равно сейчас ничего не поймёт, не вспомнит. Можно сказать, всё что угодно, всё, что накопилось за сотни лет… Но зачем?       Сердце больно кольнуло.       Прежнего Мастера нет. А мысли, что терзали его долгие годы ожидания, которые он всегда ставил на задний план, боясь слишком на них отвлечься, но которым порой отдавал целые ночи… Они были не тем, что он хотел рассказать.       Они были тем, что он хотел разделить…       И очень жаль, что у человека не было возможности отдать их ранее.       — Сладких снов, — прошептал человек и собрался встать, чтобы закрыть шторы от чрезмерно яркого лунного света.       Ребёнок, немного утонувший в мягкой подушке, был чем-то похож на мраморную скульптуру маленького купидона, детское личико которого очертил чёрный нимб рассыпавшихся по подушке волос.       Его взгляд был так же бесстрастен и не по-детски серьёзен. Плотно сомкнув пухлые губки, он безмолвно наблюдал за мужчиной, словно пронизывая взглядом полуприкрытых глаз его насквозь.       И ни единого отклика…       Возможно, при нём осталась всё та же природная тяга к мёртвому спокойствию… Или же сейчас переживания Франкенштейна для него были непреодолимо далеки, как маячащий на горизонте призрак.       Веки устало смежились. Что-то невнятно прошептав, он притих, готовясь ко сну. Франкенштейн с тихим шуршанием закрыл шторы, оставляя комнату в полной темноте. Бесшумной поступью он покинул ставшее комнатой Рея помещение и закрыл за собой дверь.

* * *

      В гостиной он окинул присутствующих взглядом, однако никто не заметил его присутствия, что-то обсуждая.       Организованные на коленке дебаты набирали обороты. Домочадцы всё ещё решали, как быть и что делать. Ведь факт остаётся фактом.       — Для начала придётся как-то оповестить ребят из школы. Они ведь наверняка придут его навестить, — предложил первым Тао. Мысль была единогласно признана дельной, но…       — Думаю, вообще-то надо разобраться с… ним самим. Похоже, он не понимает языка. Надо ж обеспечить с ним коммуникацию. А вдруг он что-то захочет сказать, а никто из нас не понимает.       — И босс, похоже, тоже…       Сейра немного подумала и, склонив голову, согласно покивала головой.       А босс тихо хмыкнул в ответ.       — Это очень древний язык. Подобным способом Мастер изъяснялся порой с прежним Лордом, — это была вся информация о древнелукедонском, что была при нём.       Ребята сделали вид, что с самого начала заметили его присутствие и ничуть не вздрогнули, когда он неожиданно заговорил за их спинами.       — Я знаю на нём несколько фраз, не более. Однако обучение Мастера не должно составить труда. Если все его прежние способности остались неизменны, то мне будет достаточно составить план обучения его корейскому, и всё сгладится за несколько недель.       Все дружно кивнули. Они не были тому свидетелями, но то, как быстро выучил корейский прежний Мастер, знал Франкенштейн. А тот был черезвычайно увереным в себе и надёжным человеком.       — Тао, — голубые глаза скользнули в сторону наиболее одарённого воображением жителя его дома. — Ты должен придумать, что сказать детям, и привести это в действие. Я не хочу прибегать к стиранию памяти, но было бы желательно, чтобы они не проводили ассоциаций с прежним Мастером.       Последовала небольшая пауза.       — Если Мастер ничего не помнит… То, услышав своё имя при разговоре о «чужом» человеке, ему станет интересно. И хотя всё равно остаётся возможность заполнить пробелы в его сознании извне… Мы этого делать не будем, — Франкенштейн тяжко вздохнул. Проведя взглядом всех присутствующих, он продолжил:       — Вы не представляете, что ему пришлось пережить. Даже я не имею в полной мере представлениях о жертвах Мастера людям. Единственной его мечтой на протяжении столетий была спокойная, мимолётная, но полная событий человеческая жизнь, — учёный, говорящий сначала меланхолично, нахмурился. — Главное, что мы должны все сейчас понять — это то, что он достоин расти обычным человеком. Будет непросто, но мы обязаны исполнить то, чего он желал, то, что пытался дать ему прежний Лорд и что он был готов отдать за сохранение множеств невинных жизней. Мы должны обеспечить ему спокойное детство и яркую жизнь, ведь до этого момента у него не было такой возможности. Этой возможностью должны стать мы.       Ребята слушали молча, не перебивали, помалкивали, изредка кивали и вновь замолкали, слушая его. Несогласных не было. Ещё свеж был в памяти образ Ноблесс, его взгляд, вечно усталый, измученный…       Всем был знаком кашель, натужный и нарочно будто бы сдавливаемый ладонью. Кашель, после которого Франкенштейн по утрам или вечером шёл по коридору дома, опустив взгляд, со стопкой из окровавленной сорочки, рубашки, воротничка. Никто не говорил об этом, ни словом не обмолвился о том, что с каждым днём ему становилось всё тяжелее тащить на себе бремя жизни.       И сейчас…       «Это всё, что от него осталось».       Теперь так же единодушно они понимали. Всё, что они теперь могут сделать — воздать дань уважения тому, кем ещё недавно являлся этот ребёнок.       Франкенштейн подождал некоторое время в тишине, а затем поднялся с дивана.       — Думаю, каждый ещё долго будет думать о том, что сегодня произошло, но лично у меня на эту ночь большие планы, — измученный взгляд говорил о том, что это были точно не планы по захвату и покорению кровати. — Мне нужно проверить некоторые вещи и подготовиться к завтрашнему дню, если Мастер, конечно, проснётся, — учёный уже стоял в дверях, но вновь обернулся. — Ах, точно, чуть не забыл! Кто-то должен сегодня ночью и до утра «нести вахту» в гостиной. На случай, если Господин проснётся. Я уложил его в своей спальне, однако после пробуждения ему может быть слегка проблематично. Как только он встанет, зовите меня, — перед его удалением не хватало лишь «оревуар».       — Итак… — решил прервать тишину Такео. — Что-то мне подсказывает, что тому, кто останется сегодня на диване, будет прибавка к зарплате, — он окинул своих друзей многозначительным взглядом.       — Было бы неплохо, — задумчиво протянул Тао, уже гадая, каких примочек он сможет на эту предбавку купить. Он настороженно ушёл в свои фантазии, что и не сразу подумал о том, что Регис считает такую вахту очень почётной, а Такео, как и ему, не помешал бы в арсенале новый ствол. Или даже два. У всех были свои цели.       Регис гордо вздёрнул голову.       — Лично мне, в отличие от вас, удовлетворение низших потребностей не принесёт удовольствия. Однако если дело касается Рейзел-нима, — паренёк смущённо сглотнул. Пусть тот и потерял воспоминания и большую часть лет… «Но он всё так же элегантен! Значит, то действительно было у него в крови». — Я предлагаю свою кандидатуру. Вы — люди, и вам надо спать, верно? — он глянул на сослуживцев. — А мне, как благородному, сон ни к чему. Так что, думаю, я — наилучшая кандидатура!       Модифицированные скептически переглянулись. По большому счёту, и они не очень нуждались во сне. Но оспаривать решение Региса никто не стал. Слишком уж рьяно и пылко тот выставлял себя в роли телохранителя для дитя, отчего имел сходство с юным скаутом или пионером. Шрам на лице Двадцать первого дрогнул, выдавая криво скрываемую усмешку на подобную ассоциацию. Однако быстро его лицо вернуло серьёзность.       И всё бы ничего, да только Тао всё же без задней мысли решил уточнить у Региса:       — Ты ведь имел в Лукидонии опыт работы ночной няней?       Регис немного изменился в лице, явно не понимая смысла этого странного человеческого слова.       — Няней?.. — применив немного дедукции, беря в основу «ночной» и сложившуюся ситуацию, Регис решил, что няня — человек, сидящий и ожидающий чего-то в течении ночи. И маленький Регис часто ждал ночью, когда дедушка вернётся в поместье. Так что…       — Безусловно!       Парни меж собой даже немного удивлённо переглянулись. Неужели у Региса были младшие братья или сестры? Он о подобном никогда не упоминал. Тао, получивший столь уверенный ответ на свой вопрос, поджал губы и даже как-будто бы с уважением взглянул на юного благородного.       — По правде говоря, я почему-то думал, что как раз именно госпоже Сейре досталась такая участь. Но раз уж и ты… То тогда конечно.       Щёки последней стали тем временем пунцовыми. Значение слова не так давно ей стало известно благодаря женским разговорам. Ведь знакомая Суйи порывалась поработать на каникулах няней и через подруг выясняла, нет ли у кого-нибудь ребёнка, за которым можно будет посмотреть. Разговор тогда как раз зашёл о том, как же порой бывает хлопотно с маленькими детьми, и от девочек благородная узнала обо всех «прелестях» ухода за человеческими детьми. Смущённым взглядом бередя стены, она мысленно предприняла попытку пояснить младшему благородному истинное значение этого слова.       — Оу… — Регис смутился, приняв свою ошибку. Однако это не казалось ему чем-то не элегантным, ведь быть «няней» такого ребёнка, как Кадис Этрама Ди Рейзел, было не работой, а честью! Именно это он и озвучил сослуживцам.       — Ого… Да я смотрю, ты имеешь виды на воспитание господина Рейзела? — посмеиваясь, Тао наклонился, сговорщецки уточнив.       — Вы же не думаете, господин Регис, что Босс уступит вам это почётное место, а?       Физиономия М-21 всё хмурилась, демонстрируя всем своим видом неуместность подобных шуток и риск оказаться без зарплаты, а то и получить сверхурочные и ночную смену в охране школы вне очереди. Однако Тао продолжил похихикивать, то ли от нервов, то ли просто по невнимательности игнорируя одного из товарищей.       Регис смущённо фыркнул и открыл рот, дабы объяснить Тао, что его действиями движут воспитание и благородство, однако его перебил Такео.       — Тао, не стоит так говорить, шеф имеет на это полное право. И ещё, — тут фиолетововласый поднял глаза к потолку, как обычно делают религиозники, говоря о «Господе нашем», — он же может всё услышать, просматривая записи с установленных тобой же камер наблюдения…       — Хе-хех… Ой…       Смех Тао плавно обрёл нервные нотки. И чем больше порождала фантазия вырисовывать его будущее наказание за чересчур длинный язык, тем более неловким, нервным и тихим становился смех.       — И правда… Кажется, кому-то придётся сегодня корректировать запись. Хех…       Очень живо представил Тао в своей голове, как корректирует запись камеры так, будто бы раньше всех он ушёл спать. Причём представил себе это настолько живо, будто бы и вправду, как невинный агнец, направился, шаркая ногами, в свою комнату, перебрался через баррикады расставленных по всей комнате системников, блоков питания и проводов… Представил, как бухнется спать до самого утра.       Нет. Не прокатит. Франкенштейн наверняка заметит подвох, если он проспит так долго… Потащит на опыты.       «Придётся что-то другое выдумывать».       Пока Тао маялся, придумывая, как продлить свою жизнь, Регис гордо уселся на диване и закинул ногу на ногу.       Если он и собирается «нести вахту» сегодня ночью, то приступать нужно незамедлительно. Ведь это касается Рейзел-нима… И это было ответственным поручением от Франкенштейна.       Ожидая, пока все разойдутся по комнатам, желая друг другу сладких снов, несовершеннолетний ноблесс стал вслушиваться в тишину около спальни хозяина дома.       «Эта ночь будет долгой».

* * *

      В лаборатории Франкенштейна тем временем раздавался гул оборудования. Человек был уверен, что никто из сидящих в гостиной не заметил, что, выйдя, он сначала пошёл не в лабораторию, а в ванную. Взял воды оттуда на пробу с надеждой на то, что помимо крови поглощенного противника там обнаружится хоть частичка крови Истинного Ноблесс. Прежде Франкенштейн и думать себе о подобном запретил бы. Надеяться на то, что на его руках окажется экземпляр крови господина! Какой вздор (совсем не вздор).       Но сейчас ситуация не оставляла иного выхода. И учёный понимал, что это лишь оправдание перед самим собой. Некоторое количество воды было собрано, Франкенштейн спустил остатки, и вскоре ванна опустела, лишь оставалась немного влажной. Взяв тряпку в руки, как полагает домохозяйке, человек старательно вымыл пол от луж, которые оставил его Мастер, и которые, к счастью, ещё не успели высохнуть, оставляя на сияющем мраморе жуткие разводы.       В лаборатории человек первым делом разделся и проверил собственное состояние. Показатели были ниже нормы, да и психологическое состояние оставляло желать лучшего. Раздался вздох и последующий скрежет склянок, учёный достал шприц и наполнил его прозрачной жидкостью примерно наполовину. Рукав задирать не пришлось, учёный и без того был без рубашки. Тонкая игла погрузилась в выпирающую вену, которая стала выделяться ещё сильнее, когда в неё ввели лекарство.       По факту это не было лекарством. Человек старался по возможности восстанавливать свой организм самостоятельно. Однако после сегодняшних событий ему нужно было просто стабилизировать своё состояние и успокоить нервы. Обычно после этого укола Копьё вело себя менее буйно, хотя рассчитывать на спокойный сон человек сегодня не планировал. Его оружие было возмущено тем, что даже когда Франкенштейн был на краю пропасти, он не сорвался вниз, в адские объятья проклятых душ, желающих разодрать его на куски.       Сняв очки, мужчина потёр переносицу. «Нужно составить план на завтра. Уверен, мисс Сейра и без моих поручений поймёт, что нужно и какой готовить завтрак. Когда зайдёт Регис, надо будет одеть Мастера и…»       Голубые глаза распахнулись. Точно! Одеть! У Мастера совсем нет одежды.       Учёный вскочил, и вскоре в его руках оказались белая ткань и нить. «Только что ему нужно? Школьная форма детского размера? А может…» — человек закусил губу. Всё равно Мастер не поймёт. А если поймёт, это будет прогрессом.       Под угрызения совести игла запорхала над кусочком белого материала в его руках. Затем над чёрным.       Через десять минут тщательного изучения своей работы Франкенштейн аккуратной стопочкой сложил три одинаковых костюма у изголовья своей кровати. Три копии той одежды, в которой Мастер стоял веками у окна в своём поместье. Три белые рубашки и три пары тех же чёрных штанов с серебряной пряжкой.       Франкенштейн сел за свой стол и стал старательно писать что-то на бумаге, пытаясь разгадать тайну произошедшего сегодня «чуда» и разглядывая результаты анализа крови, смешанной во взятой воде с шампунем и гелем для душа, которыми всегда пользовался Франкенштейн. А теперь и Мастер тоже.       В доме воцарилась ночная тишина, и вскоре даже Тао ушёл к себе в комнату, оставив Региса в гордом одиночестве.       Наедине с собой и своими мыслями остался весь дом. И отчего-то эти мысли не отличались радостью и восторгом. Скорее, утомлённым потрясением.       Предстояло смириться и понять…       Никто больше не будет безмолвно ожидать в прихожей, когда кто-нибудь поможет открыть дверь.       Никто больше не получит в очередной раз в игре сотое за вечер абсолютное поражение.       Никто больше не станет возиться с кофеваркой, не зная, как подступиться к ней.       Никто больше не будет сидеть долгими тихими ночами в гостиной, шелестом страниц очередного доклада пугая редкого гостя.       От дома словно вдруг откололась какая-то важная частичка. Очень важная и сокровенная, отсутствие которой в рассудке порождало ноющее ностальгическое чувство.       Он теперь другой… Наверняка.