Письма к Эрику: История любви Призрака

      «Дорогой Эрик,       угадайте, что? Это одна из самых удивительных вещей, которые когда-либо со мной происходили! И на этот раз я рада, что вы не будете читать эти письма, поскольку знаю, что никогда не смогла бы поговорить с вами об этом, если бы вы были живы. Мне было бы слишком неловко.       У нас с Раулем будет ребёнок.       Я так рада! И Рауль теперь со мной так ласков, хотя мне очень часто (почти каждый день) становится плохо. Доктор сказал, что скоро мне должно стать лучше; и я надеюсь, что он прав! Ещё он сказал, что таким женщинам, как я, не стоит рожать детей, потому что мои бёдра не подходят для этого. Какой гадкий и кошмарный человечишка! Рауль, выпроваживая его, был с ним весьма резок.       Так что теперь мы получили восхитительную привилегию выбирать имя для нашего ребёнка. Я надеюсь, что это будет мальчик. Рауль говорит, что он хочет маленькую светловолосую девочку, которая будет похожа на меня, но лично я надеюсь, что это будет мальчик, которого я смогу назвать в честь моего отца. Так или иначе, светлые волосы у ребёнка весьма вероятны, если учесть, какие волосы у нас обоих.       Обратной стороной этой новости является то, что Рауль больше не «навещает» меня в моей комнате, и мне очень одиноко, особенно ночью. На протяжении всего дня я также нахожусь в одиночестве. Кажется, некоторые мои старые друзья чувствуют себя неловко, нанося визиты графине, и не хотят, чтобы я приходила к ним, потому что стыдятся своих маленьких обветшалых домов.       О, Эрик, если бы они вспомнили, как мы с отцом ночевали в стогах сена по всей Швеции, они, может быть, не так остро бы ощущали различия между нами! Еще я скучаю по старым друзьям в Опере, по тому, какое там царило оживление. Это был совершенно другой мир, и совершенно другая жизнь, доступная только тем людям, которые жили и выступали в этих стенах. Ни одному человеку со стороны никогда не понять этого. Здесь у меня очень мало друзей, а Рауль сейчас настолько осторожен в обращении со мной и так озабочен моим здоровьем, что заставляет меня каждый вечер рано ложиться спать и отказывается составлять мне компанию.       Это скучно. Мне совершенно не нужно так много спать, поэтому я обычно читаю перед сном. Вы же помните, как поздно я всегда ложилась спать, Эрик, — я вспоминаю многие, многие вечера, когда мы вдвоём сидели в вашей гостиной, вместе читая далеко за полночь. Но Рауль встаёт с петухами и хочет, чтобы я брала с него пример, поэтому я каждый вечер отправляюсь в постель в восемь часов, а потом не сплю до часа или двух.       Ах, однако я снова начинаю на него жаловаться. На самом деле, он очень мил, и с его стороны очень любезно так хорошо обо мне заботиться. Он не виноват в том, что моё тело всё ещё придерживается театрального режима. Может быть, материнство избавит меня от этого.       Я знаю, вы не были бы счастливы, услышав мои новости, Эрик, но мне хочется надеяться, чтобы вам бы, по крайней мере, было приятно, что это делает счастливой меня. Мы с Раулем так взволнованы тем, что у нас будет ребёнок.       Возможно, это один из тех случаев, когда я радуюсь, что вы не будете читать эти письма.       Всегда ваш друг,       Кристина.» Кристина подула на чернила, чтобы высушить их, и заперла письмо, как обычно. Не в первый раз ей хотелось, чтобы Эрик был ещё жив и мог поговорить с ней. Что-то было в их отношениях, какой-то огонёк взаимопонимания, который никогда не связывал её с Раулем. После того, как она уже привыкла к лицу Эрика и проводила с ним больше времени, они наслаждались долгими вечерами, коротая их в неспешных беседах. Он был хорошим слушателем и умным собеседником, и бóльшую часть времени она с лёгкостью забывала о том, что он уродлив, похож на скелет и психически неуравновешен. Ей казалось, что рядом с ней по-прежнему находится её друг — «голос» из гримёрной. Она грустно улыбнулась, вспомнив свою тесную дружбу с «голосом» и то, как она позже превратилась в дружбу с Эриком. Из-за того, что безумное поведение Эрика так сильно напугало её, она никогда не рассказывала Раулю о том приятном времени, нестрашном времени... времени, когда она всерьёз думала о том, чтобы принять предложение Эрика. Пару раз она пыталась рассказать Раулю — просто для того, чтобы её муж не считал Эрика таким чудовищем, — но это только рассердило его. Нет, ей придётся смириться с этим: Раулю никогда не понять ни тех отношений, которые связывали их с Эриком, ни того, как она скучает без него.

***

      «Дорогой Эрик,       матушка Валериус умерла. Она прожила достаточно долго, чтобы снова увидеть родину и присутствовать на нашей с Раулем свадьбе, но потом она подхватила простуду, и её здоровье резко ухудшилось. Так что теперь она не сможет увидеть, как родится наш ребёнок, не сможет составить мне компанию и помочь во время беременности, которая, по некоторым причинам, делает меня ещё более одинокой.       Сегодня утром я пела в церкви на её отпевании. Мне не очень хотелось петь в такую грустную минуту, но поскольку, прежде всего, именно матушка Валериус убедила меня, чтобы я согласилась брать уроки у вас, то отказать ей в этой последней почести я не могла.       В связи с этим я порой сомневаюсь в её умственных способностях. Я знаю, что сама я была ужасно наивной, почти глупой в своей доверчивости — однако я тогда была сущим ребёнком. Рискуя показаться неблагодарной по отношению к ней (какой я на самом деле не являюсь), — какие были оправдания у неё?       Я кажусь вам наивной, милый Эрик? Или просто разочарованной? Ибо я определённо разочарована. Ни одна из моих надежд, ни один из моих планов никогда не осуществлялись, с самого детства, — за исключением того времени, когда я была с вами. Я всегда мечтала петь ведущие оперные партии, и вы сделали это возможным! Однако мой отец забросил меня, погрузившись в свои воспоминания о доме; Рауль по ночам оставляет меня в моей комнате в полном одиночестве; мои старые друзья здесь избегают меня из-за титула (странно, я ведь не чувствую себя графиней! Я по-прежнему ощущаю себя маленькой Стиной, но никто так ко мне больше не относится), а теперь вот меня покинула и матушка Валериус. Она была мне почти как мать, сколько я себя помню, и хотя она была простой женщиной, у неё было доброе и благородное сердце. Я уверена, что она полюбила бы вас, если бы встретила. Конечно, ведь в тот вечер, когда Рауль явился без предупреждения, она защищала моё право любить вас, даже не зная, кто вы такой.       Эрик, я так одинока, так одинока! Я знаю, что должна испытывать благодарность, ибо какой ещё «оперной певичке» повезёт выйти замуж за графа и поселиться в огромном, красивом доме, в окружении роскоши? Но я не испытываю благодарности; я чувствую лишь грусть, потому что мне не с кем всем этим поделиться, и отчаяние из-за того, что я нахожусь в постоянном одиночестве.       В ту последнюю неделю, когда вы так странно вели себя и так меня напугали, признаюсь, я бросилась к Раулю в поисках утешения. Он казался опорой для такой испуганной и страдающей девушки, какой я была в ту пору, — и я уцепилась за него. Возможно, я тогда даже влюбилась в него — только потому, что он был таким спокойным и разумным, в отличие от вас. Но теперь, дорогой мой, я пришла к выводу, что он не способен справиться с повседневными трудностями человеческого существования. Когда перед ним не стоит великая, благородная цель спасти девицу от сумасшедшего, он, кажется, не совсем знает, что делать даже с самим собой — не говоря уже о вышеупомянутой девице! Наши разговоры за ужином вежливы и высокопарны, а ведь это единственное время, которое мы вообще проводим вместе. Бóльшую часть дня он проводит в своём кабинете. Такое ощущение, что он потерял смысл жизни и, скорее всего, уже жалеет о своём решении жениться на мне.       Я буду счастлива, когда родится наш ребёнок. Может быть, тогда Рауль сможет найти для себя новую цель в жизни. Мне бы только хотелось, чтобы моя приёмная мать всё ещё была жива, чтобы увидеть нашего малыша.       Мой милый Эрик, почему все, кого я люблю, умирают?       Ваш печальный друг,       Кристина.» Кристина заперла письмо и задержалась, чтобы полюбоваться самой шкатулкой. Она никогда не говорила Раулю, но эту шкатулку сделал для неё Эрик. Верный своей озорной, мальчишеской натуре, он наполнил её потайными отделениями и крошечными секретными дверцами, скрытыми рычажками и переключателями. Кристина перевернула её, нажала на бок — и со щелчком открылся маленький ящичек. Засунув внутрь два пальца, девушка вытащила простое золотое колечко. Поднеся его ближе к свету, она взглянула на выгравированную изнутри надпись: «К. Д.» с одной стороны, и «Эрик» — с другой. Медленно, сама не зная, почему, она сняла с пальца своё обручальное кольцо и надела вместо него кольцо Эрика. Кольцо блестело в тусклом свете газового рожка, и Кристина посмотрела на него с грустной улыбкой, прежде чем положить его обратно в тайник, вернув на палец обручальное. Она задалась вопросом, смогла бы она родить детей от Эрика, если бы они поженились? Обругав себя за эту мысль, Кристина быстро спрятала шкатулку, повесила ключик на шею и забралась в постель. Слишком возбуждённая, чтобы уснуть так рано, она взяла в руки книгу и стала читать.

***

      «Дорогой Эрик,       вчера мы с Раулем выезжали на прогулку, и наша карета сломалась. Это был один из тех редких случаев, когда он захотел побыть со мной, не считая того времени, что мы проводим за столом, и я была так счастлива! Но затем у кареты сломалось колесо, и дальше ехать было невозможно. Он выпряг лошадь и вскочил на неё, чтобы ехать обратно верхом. Затем стал помогать мне забраться наверх и усадил меня за своей спиной. Я была крайне удивлена: я думала, что, когда мужчина и женщина едут вдвоём, женщина всегда должна быть впереди. Видите ли, я вспомнила, как мы с вами вдвоём ехали на Цезаре, в ту ночь, когда упала люстра, и вы провели меня через зеркало в гримёрной.       Рауль был изумлён, он стал с подозрением расспрашивать меня, когда я раньше ездила верхом и с кем, и — Эрик, мне стыдно об этом говорить, но я обнаружила, что лгу ему! Я сказала ему, что мы ездили так с моим отцом, когда я была маленькой.       Он, кажется, поверил этому и рассмеялся, сказав, что дети действительно ездят спереди, но взрослые люди должны ехать сзади. Хотя затем он решил побаловать меня и посадил меня перед собой.       Я прошу прощения за то, что я так солгала. Уверяю вас, это не потому, что я стыжусь вас или чего-нибудь из того, что мы делали, когда были вместе! Это лишь потому, что Рауль становится настолько ревнивым, если я хотя бы вскользь упоминаю ваше имя, что мне намного проще вовсе этого избегать.       Эрик, я надеюсь, вы не возражаете, если я задам вам личный вопрос, который возник у меня после этой поездки с Раулем? Что вы чувствовали в тот раз, когда мы вместе ехали на Цезаре? Потому что мне кажется, что вы чем-то одурманили меня, и я почти ничего из этого не помню. Однако с Раулем мы выяснили кое-что интересное: мы были довольно тесно прижаты друг к другу на скачущей лошади, и Рауль пришёл в изрядное волнение, — и потом, когда мы подъехали к дому, он не пошёл сразу искать мастера-колесника, а вместо этого зашел в дом и потащил меня прямо наверх, в мою комнату! При свете дня!       Он всё время говорил, что это была неплохая идея с моей стороны — ехать спереди, и теперь, когда я знаю, что он имеет в виду, я боюсь сказать ему, что именно вы сделали это первым, чтобы удержать меня на лошади после того, как усыпили меня!       Я поняла, что вы, должно быть, усыпили меня, потому что запах хлороформа пристал к вашей коже и одежде. Ещё когда я была маленькой девочкой и наблюдала, как матушка Валериус проводит свои опыты, я всегда думала, что, должно быть, именно так пахнет смерть: такой затхлый, сладковатый аромат, который давит на лёгкие и вызывает тошноту. Он очень сильно напугал меня, особенно в сочетании с вашим изможденным видом и холодными руками. Теперь я знаю, что это не было вашей виной, но в тот раз вы меня действительно испугали.       Долгое время я думала, что если бы вы только сказали мне правду с самого начала, то ваше предательство не было бы таким болезненным. Если бы вы сразу сказали мне, что вы мужчина, хоть и изуродованный, который хочет давать мне уроки музыки... но нет, вы были правы. Я бы не согласилась. Представляете, какой-то неизвестный, изуродованный мужчина показывается в моей гримёрной каждое утро? И так Рауль причинил мне достаточно беспокойства из-за того, что в моей гримёрной слышался лишь мужской голос. Представьте себе, насколько сильнее пострадала бы моя репутация, если бы там со мной оказался и сам мужчина?       Вероятно, то, что вы сделали, было самым лучшим выходом в данной ситуации, и всё-таки жаль, что вы не отказались от использования хлороформа!       Всегда ваша,       Кристина.» Кристина убрала письмо в шкатулку, благословляя Эрика за то, что он ухитрился сделать ящик таким маленьким с виду, но при этом таким вместительным. Даже с учётом всех писем, которые она уже написала, ящик был наполнен лишь наполовину. Она на мгновение наклонилась и понюхала ящичек. Внутри пахло чернилами и пчелиным воском... и лишь малейшим оттенком плесени — и Кристина выпрямилась и улыбнулась. Она вспомнила, что совершенно такое же сочетание запахов можно было услышать от Эрика, когда он не возился с каким-нибудь хлороформом. Странно успокоенная тем фактом, что всякий раз, когда она захочет, она сможет открыть ящичек и вдохнуть запах своего учителя, она закрыла шкатулку и убрала её подальше.

***

      «Дорогой Эрик,       в последнее время я думала о вашем лице. Я знаю, что это странная тема для размышлений, ведь даже самые близкие ваши друзья не смогли бы сказать, что вы красивы. Сколько у вас было друзей, Эрик, близких или нет? Я вдруг поняла, что очень многого о вас не знаю. Ваши истории о том, как вы путешествовали в Персию и в другие места, всегда просто завораживали меня, но я знаю, что вы никогда ни с кем не делились даже половиной из этих воспоминаний.       Иногда я мечтаю о том, как могла бы путешествовать с вами...       Но я завела речь о вашем лице. Я как-то раз упомянула в разговоре с врачом (который, на самом деле, оказался не таким уж плохим человеком, когда я узнала его получше), что я знала кое-кого с врождённым дефектом лица, и он сказал мне, что подобные явления встречаются намного чаще, чем думают люди. Он рассказал мне о человеке, которого он знал в молодости: тот родился вообще без носа — на том месте, где должен был быть нос, у него находилась просто дыра. И наставник моего врача сделал этому мужчине фальшивый нос, который выглядел, как обычный.       Я знаю, ваше уродство заключалось, скорее, в определённых чертах внешности... ладно, в том, что вы были похожи на труп (а ваша худоба только ещё больше ухудшала ситуацию — Эрик, мне явно следовало оставлять вам всё, что вы мне готовили, когда я была вашей гостьей! Я тогда смогла бы хоть немного откормить вас!), к которым не сразу привыкаешь, но меня огорчает то, что, возможно, для вас существовала какая-то надежда получить удовольствие от нормального общения с людьми, а вы так и не узнали об этом.       И я должна признаться в недостойных мыслях. Если бы мы с вами поженились, не передалось ли бы ваше уродство нашим детям? Я говорила об этом (гипотетически, конечно!) со своим врачом, и он так не считает. Он говорит, что такого рода случаи, как правило, являются единичными и не обязательно передаются детям. От этого у меня на душе стало немного легче, хотя я понятия не имею, почему. И почему я вообще должна думать о красоте или уродстве других, когда я сама похожа на выброшенного на берег кита — вот этого я точно не понимаю. Врач говорит, что примерно две трети срока беременности позади. Надо же, какая радость. Я несчастна: спина болит, я распухла, моя обувь стала мне мала, и я теперь похожа на большого розового моржа. Если бы вы могли увидеть меня сейчас, вы бы больше не считали меня красивой! И я не знаю, как я выживу в ближайшие три месяца, если я уже такая огромная!       Ваша, к сожалению, необъятная       Кристина.» Кристина заперла письмо и встала, потянувшись, чтобы хоть немного облегчить боль в спине. Она задавалась вопросом, действительно ли она должна быть настолько большой, когда оставалось ещё три месяца до родов, но доктор заверил её, что у некоторых женщин так и происходит, и что всё в порядке. Она вызвала горничную, Аннеке, чтобы та помогла ей раздеться. Для того, кто вырос в бедности и независимости, как Кристина, необходимость использовать горничную, чтобы та помогала ей одеваться и раздеваться, казалась странной. В Опере она уже пользовалась её услугами, но по-прежнему отдавала предпочтение простым нарядам, которые носила, будучи юной девушкой — нарядам, на которых не было такого количества крючков и шнурков. Однако теперь, когда её тело приняло такие формы, она просто-напросто не могла достать до застёжек. Аннеке пришла, чтобы помочь ей раздеться и облачиться в ночную сорочку. Затем девушке пришлось крепко схватиться за столбик кровати, чтобы помочь Кристине улечься в постель. Кристина потеряла всю свою природную грацию, она ненавидела тот факт, что даже лечь в постель самостоятельно она не может. — Мне погасить свет, госпожа? — спросила Аннеке. Кристина задумалась на минуту. Для сна было слишком рано; она бы лучше почитала, но тогда потом придётся либо вставать и тушить свет самой, либо заставлять горничную бодрствовать до тех пор, пока она сама не будет готова уснуть. Из уважения к молодой женщине, она кивнула: — Да, пожалуйста, а потом можешь быть свободна. Ты мне сегодня больше не понадобишься. Горничная с благодарностью присела в реверансе и, потушив огни, ушла. Кристина вздохнула и легла на спину, приготовившись провести несколько часов без сна. Лёжа таким образом, она по своей привычке соскользнула в мечты. Она думала об Эрике и о том, на что это было бы похоже, если бы она выбрала его по любви и вышла бы за него замуж. Она призналась себе, что, если бы лицо Эрика не было таким уродливым, и если бы на сцене в тот момент не появился Рауль, это было бы вполне возможным. Разумеется, она никак не могла дать Раулю честный ответ — в тот раз, на крыше, когда он спросил её, любила бы она его по-прежнему, если бы Эрик был красив? Она лишь спросила его в ответ, зачем ему знать о чувствах, сокрытых в глубине души, «как прячут грех», — а затем сменила тему. Однако теперь, лёжа в темноте на протяжении нескольких часов, когда ей нечем было заняться, кроме размышлений, она была вынуждена признаться в пустоту, что да, она бы любила Эрика, если бы он был красив. Покраснев от стыда за свою легкомысленность, она осторожно перевернулась на бок и всхлипнула. Это просто позор, что она позволила своим чувствам быть столь зависимыми от чьего-то внешнего вида. Вдруг она вспомнила отрывок из Библии, о котором говорил несколько недель назад отец Фиск: человек смотрит на внешность, а Бог смотрит в сердце. Кристина была очень набожной, и ей было стыдно, что она показала себя не с лучшей стороны и оказалась не ближе к Богу, чем кто-либо другой из тех, что оскорбляли Эрика на протяжении всей его жизни. Она даже не почувствовала, как слёзы потекли по её лицу, когда она лежала там, думая о нём. Беременность сделала её эмоциональной, и этот раз не стал исключением. Подумав о том, какой была её жизнь, и какой она могла бы быть с Эриком, она расплакалась, уже не стесняясь. Засыпая, она думала о нём.

***

      «Дорогой Эрик,       после смерти матушки Валериус я очень много думаю о вас. Поскольку, в первую очередь, именно она внушила мне мысль о том, что таинственный голос в моей комнате принадлежит Ангелу Музыки, то мысли о ней неизменно приводят меня к размышлениям о вас. Хотя всё же довольно странно, какое огромное место вы занимаете в моей душе. Я и так обычно думаю о вас довольно часто, но это уже становится похоже на навязчивую идею! Вы теперь появляетесь в моих снах почти каждую ночь.       Я даже одно время начала беспокоиться о своём психическом здоровье, потому что мои сны были настолько яркими, что, когда я просыпалась, реальный мир казался мне похожим на сон. Правда, потом я успокоилась на этот счёт, о чём рада вам сообщить. К моей горничной, Аннеке, вчера приехала её замужняя сестра. Ее зовут Шарлотта, и я приятно удивилась, услышав, как Аннеке называет её «Лотти». Это напомнило мне старые сказки, которые отец рассказывал мне и Раулю, когда мы были детьми. Тем не менее, у Лотти уже трое детей, и когда она узнала, что я в положении, она смогла успокоить меня по целому ряду вопросов — включая тот факт, что беременных женщин довольно часто преследуют чрезвычайно яркие повторяющиеся сны.       Если бы Рауль узнал, что я так прекрасно провела время в гостях у сестры своей горничной, он бы меня отругал. Он считает, что я, как графиня, недостаточно хорошо поддерживаю свой статус. Однако он не понимает, как мне нужны другие женщины для того, чтобы обсудить с ними подобные вещи. Если я на что-то жалуюсь, он просто посылает за доктором. Но поскольку многое из того, что происходит со мной, на самом деле является совершенно нормальным для беременной женщины, то я ненавижу, когда мне приходится вызывать врача, хотя меня могут успокоить всего лишь 20 минут разговора с другой женщиной!       Но я говорила о своих снах. Обычно это просто сны-воспоминания, воспоминания о различных вещах, которые мы делали вместе — пели, выезжали на прогулки, читали — но этой ночью мне приснилось о том, как мы впервые лично встретились. Хотя в моём сне всё было по-другому: мы с вами почему-то оказались женаты и находились у меня в гримёрной, после чего вы провели меня через зеркало. Когда вы держали меня перед собой на Цезаре, вы делали это как мой муж, а когда вы целовали меня, вы целовали свою жену. Вы были без маски, но для меня это не имело значения.       Там были некоторые подробности, о которых я стесняюсь даже думать, не то что писать. Достаточно сказать, что в моём сне мы вели себя... совсем как муж и жена. Однако потом вы заплакали и сказали мне, что это было замечательно, но это было не на самом деле.       Проснувшись и обнаружив, что вы были правы, я сама не смогла сдержать слёз.       Более того, этот сон был наполнен столь яркими и страстными подробностями, что пробуждение в моём холодном, одиноком доме, без музыки, было больше похоже на пробуждение в кошмаре. Мне пришлось напомнить себе о том, что случилось на самом деле: что вы похитили меня, запугали меня и чем-то одурманили, и что наша поездка по подвалам была сопряжена для меня скорее с ужасом, чем с романтикой. Несмотря на это, меня не покидало чувство, что мой сон показывал то, что на самом деле должно было произойти между нами — вместо того, что произошло в действительности. Я не смогла удержаться от того, чтобы не вспомнить снова в подробностях свой сон, и этим расстроила себя на всю оставшуюся часть дня.       Я буду рада, когда этот ребёнок родится и я снова смогу совладать со своим разумом.       Всегда ваша,       Кристина.» Кристина сложила это письмо и убрала его в маленькую шкатулку. Во сне были некоторые эпизоды, о которых она не упомянула в письме Эрику, и которые заставили её проснуться, задыхаясь. Во сне её ощущения от поездки на Цезаре, когда за её спиной сидел Эрик, который крепко прижимал её к своему жилистому телу, были весьма реальными и сильными. На самом деле, во время той поездки она была почти без чувств — но теперь, во сне, её чувства были напряжены до предела. Она чувствовала каждый сантиметр его поджарого тела, прижимающегося к её телу, его тонкие руки, обнимающие её за талию и удерживающие её прямо, несмотря на лёгкое покачивание идущего шагом Цезаря. Наклонив голову, она покраснела ещё сильнее, вспомнив некоторые подробности, которые она никогда, никогда в жизни не разгласит — нет, даже в письме к умершему человеку. Утром, когда она проснулась и обнаружила, что это был всего лишь сон, она не смогла остановить поток слёз. Перестала она плакать лишь тогда, когда миновало обеденное время. За ужином она была в дурном настроении, а когда Рауль спросил, в чём её проблема, она только огрызнулась. Когда той же ночью он пришёл к ней в комнату, она его прогнала. Принимать Рауля в своей комнате казалось ей предательством по отношению к Эрику. Ей потребовалось немало времени для того, чтобы снова почувствовать себя нормально.

***

      «Дорогой Эрик,       Рауль — крыса и чёртов ублюдок, и я жалею, что вообще вышла за него замуж! Я, понимаешь ли, через месяц подарю ему ребёнка, а он имеет наглость называть меня дурочкой и говорить со мной свысока! Всё, чего я хотела, это всего лишь немного клубники — я что, прошу слишком многого? — а он не только отказался достать её для меня, но ещё и взял на себя наглость прочитать мне лекцию о сезонности в сельском хозяйстве!       Я сказала ему, что он, несомненно, достаточно богат, чтобы купить жене немного клубники вне сезона, поскольку он, кажется, в состоянии позволить себе все остальные капризы. Он очень рассердился на меня и выбежал. Я всё ещё была зла, мне хотелось метаться по комнате, кричать и ломать всё вокруг, но вместо этого всё, что я могла сделать, — это плакать, и меня ещё больше взбесило то, что я не могла излить свой гнев так, как мне хотелось!       Простите, Эрик. Я в последнее время настолько ужасно капризна и противоречива, что сама себя не узнаю. Врач сказал, что это не моя вина, всё дело в ребёнке. Он говорит, что многие женщины в положении «сходят с ума», как он несколько бесчувственно выразился. И Рауль тут тоже не виноват; ему ничего не остаётся, кроме как удовлетворять большинство моих неразумных (должна признать) требований.       Но, боже ты мой, как же я буду рада, когда этот ребёнок родится и я смогу вернуться к нормальной жизни! Он толкается и ворочается, представляете, Эрик! Я чувствую, как он двигается внутри меня! Я даже не знала, что дети могут так делать. И мне очень хочется, чтобы рядом со мной по-прежнему была матушка Валериус или ещё какие-нибудь женщины, с которыми я могла бы поговорить. Мне не хватает подруг.       Мне не хватает друзей.       И больше всего мне не хватает вас. Я ежедневно молюсь за вашу душу, мой дорогой, чтобы наш Отец Небесный сжалился над вами и впустил вас в рай, несмотря на ваши грехи. Если я не могу больше радоваться вашему обществу здесь, на земле, то, может быть, Он ещё позволит нам быть вместе в мире ином.       Я слышала, что можно достичь очищения грехов через мученичество. Если это так, мой дорогой друг, то вы, безусловно, получили это право.       Мне только жаль, что всё так сложилось. Я определённо не стóю чьей-либо жизни.       Ваша Кристина.» Кристина сделала глубокий вдох, успокаиваясь. Она действительно немного перегнула палку с бедным Раулем! Она велела служанке немедленно дать ей знать, как только он вернётся; она должна будет извиниться перед ним за некоторые вещи, которые она высказала ему в пылу гнева. Немного грустно улыбнувшись собственной глупости, она сложила письмо и положила его в шкатулку вместе с другими, после чего убрала шкатулку в ящик своего туалетного столика.