Письма к Эрику: История любви Призрака

      «О, Эрик!       Эта трагедия — худшая из всех, что происходили в моей жизни.       Наш ребёнок мёртв.       Он родился на целый месяц раньше, и что-то с ним было не так. Судя по всему, какой-то дефект появился у моего малыша ещё до того, как он родился!       Но, Эрик, он выглядел так прекрасно! Мне дали подержать его несколько минут , и он смотрел на меня своими глазами небесного цвета. Ещё у него была копна светлых волос и ямочка на подбородке — такая же, какая была, по словам Рауля, у его старшего брата Филиппа.       Рауль потребовал, чтобы мы назвали его в честь Филиппа, так мы и сделали.       Но, Эрик, как я хотела назвать его в вашу честь! Это мог быть один из способов хоть как-то вернуть вас к жизни... но, конечно, Рауль об этом и слышать не хотел — и потребовал, чтобы мы вместо этого назвали малыша в честь Филиппа.       А теперь наш любимый, прекрасный маленький Филипп мёртв. Он прожил всего полтора дня, потому что совсем не мог принимать какой-либо пищи. Он не мог глотать, врач сказал, что именно поэтому я и стала такой крупной в начале беременности. Я не совсем это поняла, однако мы не могли заставить его проглотить ни капли молока, так он и умер.       Я не знаю, как я смогу пройти через это, Эрик. Рауль подавлен так же, как и я, — по крайней мере, так он говорит, однако он не носил маленького Филиппа почти год под своим сердцем, а затем не рожал его в криках и мучениях, так что я не понимаю, как это вообще можно сравнивать. Но он мой муж , и я должна ему верить.       О, роды были ужасными, Эрик. Я никогда не думала, что человеческое тело способно чувствовать такую боль — и выжить после этого. Хотя, если уж быть честной, я едва не умерла. Врач клянется, что не скажет Раулю, как близко к этому я была, однако я подозреваю, что Рауль уже знает. Я несколько дней лежала слабая, истекающая кровью, не способная даже пошевелиться.       Рауль не говорил мне о смерти нашего маленького сына до тех пор, пока я не смогла, наконец, подняться. По его словам — это лишь потому, что он боялся, что я не смогу выздороветь, если он сразу мне всё скажет, но я считаю, что это было всё-таки жестоко — ждать, когда я поправлюсь и захочу подержать своего ребёнка, прежде чем сказать мне, что маленький Филипп умер несколько дней назад.       Я немного беспокоюсь, Эрик, потому что я не чувствую горя; по крайней мере, такого же сильного горя, которое я ощущала, когда умер мой отец — или вы. Я просто чувствую какую-то пустоту: словно я стала полой и хрупкой — и разобьюсь на миллион кусочков, если упаду. Рауль не разговаривал со мной с тех пор, как сообщил мне о Филиппе, это было три дня назад. Я не покидаю своей комнаты.       Я вспоминаю, как всякий раз, когда меня что-то беспокоило, вы заставляли меня петь с вами дуэтом. Вы выбирали что-то страстное или отчаянное и пели вместе со мной, выпуская тревоги наружу, даруя тем самым катарсис моей душе. После этого я всегда чувствовала себя лучше, даже если проблема никуда не уходила.       Вот когда я больше всего нуждаюсь в том, чтобы вы заставили меня петь, Эрик, так это сейчас. Как ни крути, «Господи, помилуй» или осанна, которые мне позволено петь в церкви, — этого для меня явно не достаточно. Мне нужен катарсис; мне нужно, чтобы в пении были чувства и страсть, печаль и отчаяние, радость и гнев. Мне нужно то, что снова заставит меня чувствовать.       Мне нужна опера, мой дорогой Эрик.       Мне нужны вы.       Кристина.» Кристина тщательно спрятала письмо и заперла шкатулку. Затем вызвала горничную, чтобы та помогла ей одеться и причесаться, и на этот раз она была рада помощи. У неё просто не было сил, чтобы сделать всё это самостоятельно. — Скажи моему супругу, что я отправилась на прогулку, — велела Кристина, и горничная кивнула, помогая ей надеть шаль. После её ухода Рауль тихо подошёл к двери. Легонько постучав, он вошёл. — Кристина? Оглядев комнату и не увидев жены, он вздохнул и уже собрался уходить, когда его внимание привлекла шкатулка Кристины. Она была прелестной: нескольких дюймов в высоту, украшенная затейливой резьбой, с персидским павлином на самом верху. Рауль не помнил, чтобы когда-нибудь раньше видел её здесь; нахмурившись в замешательстве, он подошёл и открыл крышку. В основном отделении невинно лежали ювелирные изделия Кристины, которые он же ей и подарил. Рауль достал их, одно за другим, и стал рассматривать, улыбаясь. Он вспомнил, какой королевой она выглядела с этим бриллиантовом ожерельем на шее, когда они поженились. И задался вопросом, почему она больше не надевает ни его, ни рубиновые серьги, ни любые другие украшения, которые он ей подарил. Он положил их обратно в основное отделение и попытался открыть крошечный ящичек снизу. Тот был заперт. Рауль нахмурился и наклонился, чтобы рассмотреть его. Да, там действительно была замочная скважина, хотя ящичек был настолько маленьким, что он едва мог разглядеть края. Рауль огляделся в поисках ключа, но не нашел его. Он на мгновение задался вопросом, почему же Кристина оставляет основное отделение незапертым, хотя там лежат все ценные вещи, и что же, в таком случае, является для неё столь ценным в сравнении с ними, что ей приходится запирать это в крошечном ящике? Любая из служанок может запросто взять и забрать что-либо из основного отделения, приди ей в голову такая мысль; разумеется, именно этот ящичек и должен быть заперт, а не маленький снизу. А, ладно. Когда он найдёт Кристину, он её спросит.