House Of Memories

— Так ты… не собираешься поговорить с Терезой? — спросил я в середине июля, когда помогал Рейчел упаковывать ее вещи. В основном все уже было готово, оставалось только собрать один чемодан и дождаться, когда приедет Джон со своими родителями и Тео. Рейчел взглянула на меня таким взглядом, который буквально говорил «тебе и вправду хочется начинать этот проблемный разговор?» Нет, не хочется. Но это нужно, правда. Если не для Рейчел, стоит попытаться хотя бы для Терезы. Когда после долгого зрительного контакта я ничего не ответил, Рейчел пожала плечами. — Нет, — сказала она. — Я… очень хочу. Но делать этого не собираюсь, потому что… это принесет только еще больше боли. Понимаешь, мне и без этого очень плохо, уверена, ей тоже. Но это просто нужно пережить. Без лишних разговоров и встреч. Я ей уже все сказала еще весной. И я в каком-то смысле был на ее стороне. Конечно, Тереза моя подруга, да и я сам был в такой же ситуации, как и она, но я больше на стороне Рейчел. Если бы они сейчас поговорили, это усложнило бы многое. Как и в том мире. Я уверен, в том времени у них в итоге стало предостаточно проблем, но что-то мне подсказывает, что они все равно сейчас счастливы. Я не стал это комментировать, потому что и говорить-то было нечего. Я снимал пленочные снимки с ее стены, так как Рейчел хотела забрать часть своей школьной жизни с собой. Здесь были фотографии с соревнований, школьных праздников, выпускных и танцев. Она даже успела проявить пленку с нашего последнего выпускного. Я снял фотографию, на которой были изображены я и Томми в этих дебильных пластмассовых коронах, не особо радостные, между прочим. М-да, мне аж плохо стало, как только я вспомнил тот вечер. — Как вы так… с Томми смогли быстро и безболезненно расстаться? — любопытствовала она. — Даже начали новые отношения, хотя прошло всего ничего. Да, это ваши бывшие, которых вы вроде как до сих пор любите, но тем не менее. — Ты же знаешь, что здесь, — начал я, указывая ей на фотографию. — Мы уже не вместе? Этот момент… самая большая ложь в моей жизни. — Как и весь мой выпускной. — невесело усмехнулась Рейчел. Ох, дорогая, если бы ты знала, какой вечер у тебя мог бы быть. Уверен, ты бы запомнила этот момент на всю жизнь, как один из счастливых вечеров твоей жизни, как бы у тебя все не сложилось дальше. И отчасти это произошло благодаря мне, и я же все испортил. — Мы с Томми… я не воспринимаю это болезненно. По правде говоря, мне не совсем больно, просто немного грустно. Но так было правильно. По отношению к Томми, — говорил я, все смотря на фотографию с выпускного. — По отношению к самому к себе. Было в ней все-таки что-то настоящее. Горесть этого момента, разочарование во мне со стороны Томми. В конце концов, наша любовь, которой вроде и нет больше, но… она все еще была, как ни крути. Вроде была, а вроде уже и не было. Блять. — Так вы… с Эдвардом снова вместе? — робко поинтересовалась она. Я уже даже глаза не закатываю. Просто уже устал, настолько часто этот вопрос прилетал мне за последнее время. Я понимаю, им всем было любопытно. Мне бы и самому было интересно, правда. Да будь на моем месте, например, Дэни, я бы с его шеи не слез, пока не узнал бы правду (с Кики дело обстояло иначе, там было бесполезно что-то спрашивать, так как этот идиот и сам ничего не понял до определенного момента). И я бы отвечал на этот вопрос без раздражения. Если бы знал на него ответ. — Мы… все очень сложно, — пожал плечами я, убирая фотографии с глаз долой. — Серьезно, Габи? — сердито спросила она, а я от удивления аж глаза выпучил и отошел от нее на два шага назад, так как Рейчел с такой силой взмахнула рукой, что чуть по лицу мне не заехала. Сердить черлидерш – самое опасное дело. — Ты полгода страдал по парню, напивался как последняя скотина, от отчаяния переспал с Холландом… про пьянки – это еще мягко сказано, потому что, ну, это был пиздец, Свон. До сих пор перед глазами стоит картина, как мы втроем сидим в ванной, Джон вызывает тебе рвоту, а я готовлюсь вызывать скорую. И теперь, когда парень твоей мечты вернулся, ты отвечаешь, что все сложно? Тебе по роже дать? — Я… — Заткнись, я не договорила. Джон сказал мне, что Каллен поступил в медицинский в Сиэтле. Я знаю, не очень красиво, что мы обсуждали тебя за спиной, но мы все уверены, что он только ради тебя переезжает в Сиэтл. Это же Эдвард Каллен, с идеальным средним баллом и богатыми родителями, да он может хоть в Хогвартс поступить, если пожелает, но он выбрал Вашингтон. Думаешь, просто так? Габи, да многие из нас хотели бы, чтобы обстоятельства играли в нашу пользу. Этого бы очень хотела я, уверена, Тео тебе просто обзавидовался, когда узнал про Каллена. Мы бы убили за такую возможность, а ты ведешь себя как непорочная сучка. Ауч, это было больно. Я знал, что Рейчел умеет бить словами, проверял несколько раз на собственной шкуре, но она никогда не прибегала к таким пыткам в бою. — Ты не понимаешь, — зло бросил я. — Мне было плохо, потому что он ушел. Да, я страдал по нему, страдал бы до сих пор, если бы обстоятельства не сложились так, как они сложились. Но это не значит, что я могу просто взять и простить. Я… ты даже представить не можешь, как каждый чертов раз, когда я смотрю на него, мне хочется… то ли обнять его и поцеловать, то ли посильнее врезать ему. Рейчел с недовольным лицом скрестила руки на груди. — Габи, ты идиот, — сказала она. — Ты вообще слышала, что я только что тебе сейчас сказал? — фыркнул я. — Прошло уже больше месяца, — напомнила она мне. — Может, ты уже перестанешь уходить в драму, и все заживут долго и счастливо? Я примерно понимаю твои чувства и принимаю их. Но тебе не кажется, что чем упорнее ты закапываешь «долго и счастливо» в дальний ящик, тем оно действительно отдаляется от тебя? А с тебя достаточно было этого дерьма. Надо позволить себе быть счастливым сейчас, потому что потом может быть уже поздно. Просто… вспомни, что такое беззаботная жизнь рядом с любимым человеком, и тебе станет легче. Станет легче? Это звучало как издевательство. Сколько еще я буду смотреть на Эдварда и гадать, как скоро он уйдет снова. Как скоро в его голове снова прокрутится этот тупой винтик, отвечающий за мою мнимую безопасность, и он уйдет? Несмотря на то, что Белла тоже не смогла избавиться от подобных мыслей, Эдвард же от нее не ушел. Да, но я не Белла. Да и закончили они плохо, так что не думаю, что с них можно брать пример. — Я не могу, не сейчас, — с задумчивым видом покачал головой я. Рейчел это же, конечно, не переубедило. Она разочарованно смотрела на меня. — Можешь, — уверенно сказала она. — Ты просто боишься. Была ли она права? Как никогда. Я чертовски боюсь. И это было понятно всем, даже одному мудаку, который был вообще на другом континенте и поедал французские круассаны в обществе таких же начинающих художников. «Просто поговори с ним. Скажи, блять, что любишь его. Потому что ты действительно его любишь. И я знаю, что он любит тебя в ответ. Тебе нечего бояться. Разбитое сердце – херня, mon cher, по сравнению с разбитыми возможностями». Мне хотелось закатить глаза, когда я получил это сообщение. И не хотелось признавать, что Рейчел и Дэни, наверное, правы. Но я все еще сомневался. ХХХ И было еще кое-что. Когда я неделю назад спрятался от всего мира в мастерской Джейкоба, там сидела двенадцатилетняя Клэр. Наверное, странно спрашивать что-то у подростка в таком возрасте, но меня настолько распирало, что я решил спросить. — Как бы ты поступила? — спросил у нее я, в этот момент даже не чувствуя себя как-то глупо. О нет, весь стыд был потом, когда я осознал этот разговор и свой идиотизм. — Ну, если бы… тебе нравился какой-нибудь парень, очень нравился. Ты бы бегала за ним долгое время, но он не отвечал тебе взаимностью, а потом ты осознала, что слишком хороша для него. Начала жить своей жизнью, встречаться с неплохим парнем, однако у вас не клеилось. А потом тот самый му… придурок появляется снова, и он уже хочет отношений с тобой. Он вроде тебе все еще нравится, но есть ощущение, словно ты охладела к нему. Джейкоб с любопытством оторвался от работы, чтобы взглянуть на меня взглядом «ты серьезно спрашиваешь совет у двенадцатилетки, у которой из отношений максимум, что было, так это поцелуй в щечку от Квила». Я лишь пожал плечами и снова отвернулся к Клэр, ожидая ответа. Она сузила глаза, серьезно задумываясь над вопросом. — Напоминает меня и Квила, — с ноткой настоящего философа начала она, а на другом конце мастерской что-то громко упало. Подозреваю, это сделал Квил от неожиданности, услышав свое имя. Но Клэр не обратила на это внимания, я тоже сделал вид, что меня это не интересует, дабы не отвлекать ее. — Только у нас, конечно, немного по-другому. В этой истории он та самая девчонка, понимаешь? А я тот парень му… придурок. Разница только в том, что мне двенадцать, а Квилу двадцать шесть. Он бегает за мной как щенок (очень иронично и смешно, я знаю). Но я тот самый парень, потому что мне всего двенадцать. Он понимает это, но… иногда я беспокоюсь, что он не сможет меня ждать. Что он вроде и будет все еще любить меня, потому что запечатлен на меня, но и эта же связь может охладить его ко мне. Я просто стану его обязанностью. В мастерской стало очень тихо. До этого разговаривали только мы, а парни молча работали, слушая наши бессмысленные, немного подростковые разговоры. Но сейчас в здании стояла тишина, потому что все перестали работать и с интересом слушали Клэр, которая говорила об этом так, словно это ничего не значило. Но это многое значило для Квила. Это многое значило для меня. ХХХ Впервые мне было не страшно при мысли о том, что я могу встретиться со своими страхами лицом к лицу. Мне даже было почти смешно, что я сделал из себя такую тряпку, которая дрожит при одном упоминании этого мудака. Правда, мне мой страх больше непонятен. Я сейчас смотрю на Холланда и понимаю, что бояться здесь следует ему, а не мне. Прийти сюда было однозначно хорошей идеей. По крайней мере, я почувствовал себя легче. Пытаясь не злорадствовать, я снял трубку и поднес ее к уху. Холланд сделал то же самое. Он вообще очень удивился, когда увидел меня. Конечно, я последний человек, которого он ожидал встретить до суда, поэтому он в каком-то оцепенении сел на стул и стал смотреть на меня. — Не ожидал, да? — сказал я, просто не зная, с чего начать. Хотя мне казалось по дороге сюда, что у меня есть четкий план в голове, что именно я буду говорить. Но вот он, сидит передо мной, и я даже знаю, что конкретно до него хочу донести, однако теперь все слова кажутся бессмысленными. Он сглотнул. — Конечно, нет, — хриплым голосом ответил он. — Что вы здесь делаете, Габриэль? Сейчас он казался настолько адекватным. Словно передо мной сидел не Рик, который продырявил мне живот и привязал к кровати, намереваясь изнасиловать. Нет, передо мной просто был мистер Холланд, учитель биологии из моей школы, коим и был он для меня, пока не началась вся эта история. — Просто хотел посмотреть вам в глаза, — уверенно начал я, хотя это совсем не то, что я планировал. Но с чего-то начинать надо было. — Знаешь, я подумал, что это поможет мне как-то прийти в себя. И не ошибся, мне стало легче. — Как… как ты себя чувствуешь? Как Оливер? Он был до такой степени спокоен и расслаблен, словно не пытался сломать жизнь мне или Оливеру. Словно для него это было обычным делом, которое имело небольшие не самые приятные последствия, но после которых можно жить. Жить-то можно. Многие жертвы насилия справляются с этим, только все равно ни у кого не будет так, как было прежде. Такое дерьмо вряд ли кто-то забудет. Да, возможно, отпустит, но забыть? Мне кажется, это будет преследовать меня всю гребаную жизнь. Я проигнорировал вопрос. Я сюда пришел вести не светские беседы и узнавать, как у кого дела. — Помнишь, я сказал, что Эдвард убьет тебя? — перешел сразу я к делу. Он растерянно кивнул, никак не комментируя. Он вообще с таким отсутствующим лицом и холодным взглядом казался мне ненастоящим. Словно внутри человека ничего нет, одна лишь пустота, которая временами диктует какие-то действия. Сейчас я как никогда понимал, что Рик болен. Не может человек так спокойно на все реагировать или, наоборот, не может нормальный человек сорваться настолько, чтобы манипулировать одним и похитить другого. Наверное, через некоторое время мне станет точно известно, потому что адвокат сказал, что он работает с психиатром. Но, если честно, мне было его не жаль. Я не хотел даже пробовать встать на его место и как-то оправдать его. Я не хотел признавать, что, возможно, он не виноват в своей болезни, что ему просто требуется помощь. Я веду себя как полнейшая мразь, однако, по правде говоря, мне даже на это как-то наплевать. Есть только желание причинить большую боль, чем сделали мне. — Забудь об этом, — продолжал я. — Слишком жестоко по отношению к Эдварду просить о таком. В конце концов, ты в таком дерьме, Рик, что жизнь сама тебя накажет. Правда… окажись ты в итоге в тюрьме или психбольнице… господи, да даже если тебя посадят на пожизненное, мне будет мало, но Эдвард тебе мстить не будет. Я убрал трубку от уха и наклонился ближе к стеклу. Непроизвольно он тоже наклонился, будто я сейчас расскажу ему секрет. — Я сам убью тебя, обещаю, — одними губами прошептал я. Он меня понял. О, по его резко побледневшему лицу было видно, что он понял меня очень хорошо. Видимо, я выгляжу очень пугающе и угрожающе, потому что он правда изменился в лице, словно я пообещал повесить его на телефонном проводе прямо сейчас. Я вернул трубку к уху. — Жизнь еще подкинет тебе сюрпризы и неприятности, — говорил я как ни в чем не бывало. — Я знаю, что Оливер уже достиг возрастного согласия, но у его родителей очень хороший адвокат… в общем, ты же наверняка знаешь, что педофилов в таких местах не очень жалуют. И когда ты выйдешь на свободу, жизнь тоже не станет лучше. Ты же понимаешь, есть разные ублюдки, которые не могут спокойно жить по соседству с ранее осужденными. Особенно, если это касается несовершеннолетних. Ну, это так, к слову. У меня затряслись руки. Я трубку держал уже двумя руками, потому что боялся ее выронить. Не знаю, что случилось, но резко мне стало не себе от того, что я сижу здесь, разговариваю с ним и просто нагло угрожаю ему. Я все еще хочу причинить ему боль, но мне стало противно и тошно от самого себя, будто это я здесь манипулятор и насильник, а не человек, который заслуженно сидит по ту сторону жизни. Я даже не повесил трубку. Я даже не договорил все, что хотел, что было в моей голове и хотело быть услышанным конкретным человеком. Однако оставаться там я больше не мог. На самом деле, самое главное я до него донес, поэтому… мне просто срочно нужно на воздух. Когда я вышел на улицу, мне захотелось блевать, настолько тошно мне было. Но я сдержал себя, спокойно сел в машину и выпил воды. Почему? Почему так неожиданно стало все очень плохо? Почему мне стало так неприятно от себя самого? Я же действительно хочу сделать ему так больно, как никогда. Я хочу, чтобы ему было так же страшно, как и мне в ту ночь. «Потому что ты не хочешь становится таким же, как он». И этот внутренний голос говорил далеко не про Холланда. Передо мной встали безжизненные и холодные кровавые глаза, у которых была только одна цель в жизни – жестокость. Глаза, которые когда-то знали нормальную жизнь, жизнь хорошую. Но которые уже никогда не смогут к ней вернуться. Он не сказал мне, что я его будущее. Однако это все равно чертовски сильно пугает меня, потому что быть таким человеком я не хочу. Что если убийство Холланда – будет большим шагом к такому существованию? ХХХ Я смотрел на солнце и курил. Ну, это мое обычное дело, ничего сверхъестественного. Тем более, половина моих друзей уже разъехалась, за исключением пары человек из команды, так что заняться мне было особо нечем. Проспав до двенадцати дня, я быстро перекусил, запрыгнул в машину и поехал по уже давно знакомому маршруту. Наверное, последний раз в этом году, потому что потом уже не будет времени сюда вернуться. Здесь, как и всегда, было тихо и умиротворенно. Так хорошо, словно жизни за пределами этих лесов не существовало. Было здесь и сейчас. Ну и я среди всего этого. Только я, мои тупые привычки, цветы и деревья. Удивительно теплый для Форкса ветер и палящее солнце. Я даже не знал, сколько сейчас времени, потому что отключил телефон и оставил часы в машине. Почему я не делал так раньше? Это же самая настоящая терапия. Через две недели я уезжаю в Сиэтл. Я закрыл глаза, пытаясь представить себе, как это будет происходить. Так странно думать над этим. Не только о переезде, но и размышлять, что все закончилось. Я привык слышать фразу, что жизнь после школы только начинается. Замечательно, да, но пока у меня лишь ощущение, что что-то масштабное и невероятно важное, что я никогда не смогу вернуть, подошло к концу. Мне казалось, что я не буду скучать по школе. Будет легкая ностальгия на выпускном и на вручении, но не более. Однако я все смотрел, как мои друзья собирают вещи и тащат свои тяжелые чемоданы до такси, и у меня появилось тяжелое чувство законченности в груди. Время, возможно, самое лучшее в моей жизни, подошло к концу. Будет ли так же хорошо в университете? Я не мог сказать наверняка, ведь я еще не был студентом университета, но мне почему-то казалось, что нет. Не будет той беззаботности и беспорядочности в мыслях. Какими бы веселыми ни были вечеринки, мне казалось, что это уже не то. — У тебя такое задумчивое лицо, — услышал я. Я вздрогнул, резко открывая глаза. На секунду я действительно испугался и напрягся всем телом, готовый вступить в бой, но потом расслабился и даже улыбнулся, когда рассмотрел лицо говорившего. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, принимая сидячее положение. Эдвард сел напротив меня, протягивая мне бумажный пакет из местной пекарни. — Держи, ты наверняка голоден. — сказал он. — Тебя не было дома, а Тереза, насколько я знаю, уехала в Айдахо. Было всего два места, где бы ты мог находиться. — И так как в Ла-Пуш тебя бы не пустили, ты решил попытать счастья здесь, — догадался я. Я действительно был ужасно голоден, потому что с последнего приема пищи прошло часов пять, если не больше. Булочки были свежие и восхитительные на вкус. Это напомнило мне то лето, которого у нас больше никогда не будет. Как Эдвард отвозил меня сюда, и мы могли часами напролет сидеть здесь. Смотреть что-нибудь на моем ноутбуке или читать вслух. Просто молчать мы тоже умели, нам было комфортно даже так. Теперь нам зачастую неловко. Мне неловко. Поэтому сейчас мы говорили о самой простой и доступной нам обоим теме – о переезде. — М-м-м, я половину вещей отправил уже в общежитие, — промычал я. — Остались только техника, типа ноутбука, и нужная одежда. В остальном моя комната уже пуста. Так странно теперь смотреть на нее… в смысле, на столе теперь стоит этот древний компьютер и все. А ты? Эдвард пожал плечами. — У меня изначально было не так уж и много вещей, которые я хотел бы взять с собой, — говорил он, не сводя с меня взгляда. Мне было настолько неудобно, что я чуть не подавился. — Несколько книг Карлайла по медицине, которые мне не понадобятся на первом курсе, кое-что из одежды… Точно нужен компьютер, но я пока не уверен, брать его или ноутбук. — Возьми оба, — предложил я. — Ты сможешь брать ноутбук с собой на лекции, а дома сидеть и пялить в большой экран. — Ты хотел сказать, что ты будешь пялить в большой экран, — поправил меня он. — Чувак, у меня никогда не было аймака, а у него просто огромный экран, конечно, я бы хотел, чтобы ты привез его в Сиэтл, — закатил глаза я. — Тем более, твои все равно уже уехали и оставили его здесь, так что… неважно, что насчет квартиры? — Туда определенно нужна новая мебель. По приезде я подумал, что мы могли бы съездить в Икею. Хотя я слышал, что мебель там не очень, и кровати быстро разваливаются. — Тебе не нужна кровать, — фыркнул я. — А ты на чем спать будешь? — Я… не собираюсь оставаться у тебя. О боже, кого ты обманываешь? Но вообще-то я правда не планировал так часто бывать у Эдварда, как кажется на первый взгляд. И оставаться у него с ночевкой я тоже не собираюсь, потому что гордость у меня еще осталась. — Габи, мы только что обсуждали, что ты очень хочешь мой аймак в квартиру, хотя мне он не особо и нужен, — напомнил мне Эдвард. — Звучало так, словно ты собираешься поселиться у меня и целыми днями сидеть за компьютером. — Тебе показалось, — не согласился я и отвернулся. — Знаешь, что? Мне похер. Можешь не брать с собой компьютер. Веду себя как последняя истеричка, честное слово. Но слишком рано говорить о таком. И вообще, разве у нормальных людей такие вещи не случаются сами собой? Типа никто ни с кем не обсуждает такие глупости, как «насколько часто я буду оставаться у тебя с ночевкой»? Нет? — Я перевезу аймак в Сиэтл, — вздохнул Эдвард. Это был такой своеобразный шаг к примирению и компромиссу. Ты должен признать, Габи, что ты последний идиот, который не умеет себя нормально вести и взвешенно принимать решения. И думать над словами, конечно же. — Икея, на самом деле, тоже неплоха, — сказал я. — В конце концов, если ты поставишь кровать и больше не будешь ее никуда двигать, то с ней ничего не произойдет. Я… прости меня, я просто придурок, ты же знаешь. — Все нормально, я просто… забудь, все в порядке, — пробормотал он. — Конечно, я буду оставаться у тебя, — заявил я, чуть улыбнувшись. — На выходных. Пока не начнется учеба, я мог бы бывать у тебя чаще, наверное? Я вроде и был уверен, что да, я действительно могу, но с другой стороны, сомнения не отпускали меня. Что-то кричало во мне, что это плохая идея, однако в чем она выражалась? Да черт его знает, так что почему нет? В конце концов, это же Эдвард, с которым я спал в одной кровати столько раз. Даже сейчас, до того, как уехали Каллены, я спал на его кровати, а он просто лежал рядом. Но это было здесь, где есть его родственники или мой папа, мы никогда по-настоящему одни сейчас не остаемся ночью. Это же будет другой неизвестный нам город, в котором мы будем предоставлены самим себе. Это чертовски пугает меня. Но я должен преодолеть это. Если я хочу какого-то будущего с Эдвардом, мне надо научиться выходить из этой зоны страха. Ведь пугает-то меня совсем не Эдвард, а перспектива возобновления отношений вместе с ним. Я люблю его. Я чертовски его люблю, но боже, как же мне страшно произносить это вслух, потому что в моей больной голове целая куча плохих сценариев, как после признания все заканчивается. Как мне снова становится больно. А я этого не хочу. — Что? Почему ты так смотришь на меня? — недоуменно спросил Эдвард. — Иногда ты даже представить не можешь, как же мне хочется узнать все мысли, что таятся в твоей голове. Это заставило меня улыбнутся. Я действительно люблю его. Какую боль он бы мне ни причинил, сколько бы партнеров у меня ни было, я никогда не перестану его любить. Как бы сильно мне ни хотелось ненавидеть, Эдвард всегда будет занимать особенное место в моем сердце. — Поцелуй меня, — попросил я. Он удивленно уставился на меня. — Что? Конечно, он немного шокирован. Я, как девственница в восьмом классе, особо не давал прикасаться к себе с тех пор, как он вернулся. Я шарахался от каждого прикосновения, за исключением нескольких моментов, когда он отсосал мне, тогда, у меня дома, и когда узнал про Ренесми. Ну и еще парочки моментов, да. Мы старались вести себя как друзья. Из нас очень хреновые друзья, если что. — Пожалуйста, поцелуй меня, — повторил я. Я не стал дожидаться, когда до него дойдет, и сам потянулся к нему. Наши губы столкнулись в мягком поцелуе, таком неторопливом и нежным. Как и этот день. Как и атмосфера вокруг нас. Никакой ненависти и никаких обид. И это то, как должно быть всегда. Это то, над чем предстоит работать. Когда мы оторвались друг от друга, я с удивлением осознал, что сижу у него на коленях, прижимаюсь к нему всем телом. Я погладил его по щекам, по носу, по брови, по всем местам, до которых могли дотянуться пальцы. Его лицо было так близко, а настроение между нами было таким спокойным, что мне казалось, что я впервые смотрел на него так, как должен был. Я видел его по-другому. Он был для меня другим. Таким, каким он был для меня до нашего расставания. Этот его взгляд, который говорит «я люблю тебя». Я тебя тоже, Эдвард, я тебя тоже люблю. Надеюсь, однажды я буду достаточно смел, чтобы сказать об этом вслух. ХХХ Два года спустя. Я хорошо помнил место, в котором находился. На самом деле, я бы мечтал вообще забыть про этот день, но есть вещи, которые врезаются в память навсегда. Они болезненные, от них перехватывает дыхание в самом плохом смысле, ты хочешь выбросить их из своего сознания, потому что, вспоминая, перестаешь нормально мыслить и соображать. Перестаешь ощущать самого себя и эту реальность, не можешь отличить правду от лжи. Некоторые воспоминания навевают настоящий страх. Особенно если все события смешиваются в голове, создавая твои самые худшие кошмары. Слово «кошмар» после некоторых событий кажется мне каким-то пустым местом. То, что вижу я, больше обычного кошмара. Это нельзя описать словами, из моих слов нельзя снять ужастик и показать его на экране. Потому что ни одному зрителю в кинотеатре нельзя через экран показать, что такое реальная физическая боль. В общем, да, я снова и снова видел тот самый сон. Хотя начиналось все очень невинно, даже забавно. — Так… почему именно Габи? — нарушил наше молчание Аарон. Я посмотрел на него, ничего не отвечая. Хотя обычно я что-то говорил, но почему-то не в этот раз. Это просто мое воображение, не спрашивайте у меня. — Почему не Гейб? Не пойми меня неправильно, но я не встречал еще парней, которых бы звали Габи, — продолжал Аарон. Я знал, что он будет говорить именно это, но у меня все равно был приступ раздражения. — Ну… моя бабушка заставила родителей назвать меня Габриэлем, она была ужасно религиозна, а ее слово типа было законом, — совершенно спокойно заговорил я уже давно заученные слова, которые повторял из раза в раз, слово в слово. Понимаете, моя память ужасна. Мой мозг выбросил из головы многие детские воспоминания, кое-что из средней школы, однако этот разговор я помню даже лучше, чем какие-то очень важные моменты, связанные с Эдвардом. Потому что это мой бесконечный кошмар. Договорить я не успел. Никогда не успевал, но после пятого раза я уже смирился с этим и просто ждал. Да и у меня не было другого выбора, потому что раньше назначенного я не просыпался. Всегда видел этот сон от начала и до конца. Вопреки здравому смыслу, я ожидаю, что дальнейшие события продолжат развиваться по правильному сценарию. Правда, тот сценарий тоже ужасен, но именно он самый правильный. Потому что он был реален, а это самое главное. Когда Холланд врывается в класс, я подскакиваю на ноги. Есть тысячи вариантов, что я могу сделать в такой ситуации, но именно в этот момент я оказываюсь достаточно глуп, чтобы поддаться своим эмоциям, дать страху овладеть моим телом. Я просто смотрю на его мерзкую улыбку, больше всего желая сделать хоть что-то, но я не могу. Мое тело перестает меня слушаться. — Ты не реален, — сказал я, но эти слова были обращены больше ко мне самому. Каждый чертов раз я убеждал именно себя в этом, потому что согласитесь, прежде всего надо договариваться со своим больным мозгом, чем с галлюцинацией. Благо, он никогда ничего не говорит. Просто смотрит и улыбается. Достает дробовик, направляет его на меня. Палец ложится на курок, а у меня с ужасом сбивается дыхание, я начинаю ждать. Но этого не происходит. Когда за его спиной появляюсь я, с красными глазами и безумным взглядом, легким движением руки сворачиваю Холланду шею и с нескрываемым удовольствием смотрю на его мертвое тело, мир перестает существовать, как в каком-нибудь очень плохом романе. Но иногда мне кажется, что моя жизнь – это и есть тот самый «очень плохой роман». К чему это я? Да, все развивается по «неправильному» сценарию. Мир, то есть класс, перестает существовать, и это отнюдь не метафора. Потому что ребята, с которыми я говорил минуту назад, куда-то исчезают, как и все пространство. Просто белое полотно вокруг, мертвое тело Холланда, я и еще один я. Но, когда мой взгляд поднимается, за его спиной я вижу Вольтури, во главе которых стоит их неизменный лидер Аро, и кладет руку мне на плечо. Он не может быть мной, проносится мысль в моей голове. — Почему ты так напуган? — спрашивает он у меня, усмехаясь так, словно ничего не было. Словно он не убил человека. Словно за его спиной не стоит целый клан настоящих диктаторов. — Ты ведь этого хотел. Я снова смотрю вниз. Глаза Холланда открыты, этот пустой неживой взгляд смотрит прямо на меня, словно заглядывает в самую душу. Я вспоминаю, что его зовут Ричард. Он просил меня называть его Рик. — Нет-нет, — пробормотал я, качая головой. — Я не хотел этого. Но моя более жестокая версия несогласно кивнула. — Хотел, — настаивал он. — Еще как хотел. И на этих словах я просыпаюсь. ХХХ По крайней мере, я никогда не кричу. Я начинаю задыхаться, хватаюсь за горло, потому что мне больно и явно не хватает воздуха, но не кричу. Если бы я плакал навзрыд, как мне хотелось каждый раз после таких кошмаров, ни один сосед не смог бы ужиться со мной. Да и показывать такие эмоции при малознакомых людях не очень то и хотелось. Мало того, что мой сосед совсем бы не понял такого поведения, так еще бы слухи пошли по кампусу про то, какой я плакса. Иллиан крепко спал, поэтому мой хрип не помешал ему. Конечно, тебя ничто не сможет разбудить, если пару часов назад ты напился как последняя свинья. Я взглянул на часы. Полпятого утра. Отлично, подумал я, надевая джинсы, которые вчера закинул под кровать. Плюс комнаты общежития в том, что ты можешь разбрасывать свои вещи как тебе в голову придет. Даже если эту самую комнату делишь с соседом, потому что чаще всего вы такие неряшливые вместе. Чистоплотные парни в университете – скорее исключение, благо, ни я, ни Иллиан в это число не входили. Быстро одевшись, я выскользнул из комнаты. Было тихо, потому что ну какой идиот будет шляться в такое время? Правильно, только я, потому что даже общажные вечеринки к этому моменту выжимают из себя все соки. Я понимал, что не смогу больше уснуть. И сидеть тихо в четырех стенах я больше не мог, ожидая, когда Иллиан проснется и можно будет шуметь. А судя по его состоянию, проснется он только к обеду. В лучшем случае. Тем более, общежитие уже открылось, чтобы можно было выйти, идти до квартиры Эдварда – пятнадцать минут, так что не было ни одной причины оставаться в комнате. Ну, кроме той, что там остались все записи к лекциям, но это совсем не важно. Несмотря на раннее время суток, Сиэтл уже начинал жить, как и любой другой мегаполис. Людей было, конечно, не очень много, но для пяти утра вполне достаточно, да и рассветать уже начало. — Ты шлялся по улице в такую рань, — заметил Эдвард, когда я еще даже толком войти в квартиру не успел. Он даже еще не вышел меня встретить, причитая откуда-то из гостиной. Я закатил глаза, снимая кроссовки и проходя дальше по квартире. Он сидел за синтезатором в наушниках, лениво стуча по клавишам. Чаще всего он именно этим и занимался, когда заканчивал домашнее задание из университета. — А ты не спишь в такую рань, — пробормотал я, передразнивая его голос. — Ты же… — Знаю-знаю, это же шутка, Эдвард, — усмехнулся я, обнимая его за шею и заодно заглядывая в ноты. Это, конечно, мне ничего не дает, но всегда можно заметить название или как он перечеркнул половину страницы. — Что ты здесь делаешь? — Кошмары. Опять, — сказал я, уткнувшись носом в его волосы. Эти ощущения дома и спокойствия самое действенное лекарство после плохих снов. — Не смог спать дальше, а общежитие уже открыто, поэтому… я подумал, ты будешь рад меня видеть. — Всегда, — ответил Эдвард, наверняка улыбаясь. — Эм… я тут работаю над кое-чем. Если я поставлю звук на минимум, думаю, что смогу тебе показать. Жить для Эдварда в квартире, да еще и в центре города – настоящий ад. Но идет уже третий год, как мы учимся в университете, и он вроде привык. С соседями, благо, проблем не было, им вообще все равно на странного студента из квартиры на пятом этаже, а на его придурковатого парня им вообще плевать, лишь бы не шумели. И именно по этой причине Эдварду пришлось купить синтезатор и сидеть постоянно в наушниках, но к этому он тоже привык довольно быстро, хоть и не перестает каждый чертов раз ворчать по этому поводу. — Конечно, — улыбнулся я и сел рядом с ним. Я услышал красивую медленную мелодию, наблюдал за тем, как за окном начинается новый день, как ловкие пальцы Эдварда плавно скользят по белым клавишам. То самое прекрасное утро, в котором хочется остаться навсегда. Эдвард любил сидеть всю ночь вот так, играя на синтезаторе и перечеркивая ноты в тетради. Никогда не любил показывать мне свои работы, если они еще не закончены, но по завершению… каждый раз был лучше предыдущего. Но больше всего мне нравилось, когда вечером пятницы мы заказывали для меня пиццу и покупали хорошее вино. Я садился на мягкие подушки около его ног и просто слушал, как он играет для меня колыбельную, которая стала моим подарком на девятнадцатый день рождения. Сначала ее слушать было тяжело, потому что она влекла за собой не самые лучшие воспоминания. Да и Эдвард особо не настаивал, делая вид, словно ее и вовсе не существует. Но был такой момент, когда самые плохие воспоминания душили изнутри, мне нужно было найти хоть что-то с тех времен. И колыбельная стала моим спасением, тем ощутимым доказательством, что было не все так плохо. А со временем она просто стала… моей. Я уже воспринимал ее как просто подарок от сердца, созданный любимым мне человеком. Потом мы сели завтракать. Ну, это, конечно, громко сказано. Готовить было лень, поэтому я просто ел хлопья с молоком, хоть Эдвард и ворчал на меня. — Ты уже опаздываешь, нет? — поинтересовался он, когда уже ближе к семи утра мы легли на кровать просто из-за того, что в такую рань было нечего делать. — Ммм, ничего же страшного не случится, если я пропущу один день, — сказал я, доставая пульт от телевизора. Пришло время Netflix’а. — Тем более, вечером я все равно схожу на тренировку. Я могу хоть неделю не появляться в кампусе университета, но быть на тренировках – моя святая обязанность. Даже если ногу сломаю и буду истекать кровью, то я в любом случае должен быть там. — Ты так говорил на прошлой неделе, — недовольно напомнил мне Эдвард. — Это ты, вообще-то, опаздываешь, детка, — усмехнулся я. Он действительно опаздывал, но это не значит, что я не получу свою порцию поцелуев, ведь теперь возможность увидеться у нас будет только завтра. Я потянул его на себя за шею. Наши губы встретились в жадном страстном поцелуе, так, как всегда было хорошо. Так, как любили мы оба. — Да, я опаздываю, — выдохнул мне в губы Эдвард, отстраняясь от меня. — Я люблю тебя. Я еще раз коротко поцеловал его на прощание. Погладил по шее, на секунду запутав свои пальцы в его волосах. Чтобы лучше запомнить эти ощущения, чтобы так сильно не скучать по нему. — Я тоже тебя люблю, — ответил я. Как же хорошо, когда не боишься этих слов. Когда они так легко и просто соскальзывают с твоих губ, зная, что после этого мир не перевернется, моя жизнь останется прежней или же станет еще лучше. Я люблю тебя, Эдвард. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю… И так тысячу раз без всяких сожалений. Ведь я отпустил прошлое, хоть и помню его. Я все помню, кошмары все еще со мной, да и нам с Эдвардом предстоит еще многое обсудить о том мире, но мне уже не так страшно. Да, я все еще панически боюсь Вольтури, но все это… со временем начало казаться мне таким далеким и неважным. По крайней мере, пока что. Сейчас я стараюсь не думать об этом. Стараюсь справляться со своими кошмарами без привязки к прошлому. Я просто хочу строить свое будущее вместе с Эдвардом без груза на душе. Медленно я начинаю отпускать этот Дом Воспоминаний, я начинаю писать Золотые Дни. Для своего будущего, для своего счастья, для лучшей жизни, которой я живу прямо сейчас. Счастлив ли я? Да, безусловно. Каждый раз, когда я смотрю на Эдварда, я понимаю, что рядом с ним по-другому и быть не может. Плохо ли мне от моих кошмаров? Да, есть немного, но это жить мне не мешает. Они настолько стали привычной частью моей жизни, что мне даже уже как-то и не плохо от них. Я смотрю, как Эдвард начинает одеваться, и невольно улыбаюсь. Я думаю о том, что через год я закончу университет, выиграю последний национальный чемпионат в своей жизни. Поеду в большое путешествие по миру вместе с Эдвардом, мы обязательно заедем во Францию, потому что по-другому никак, ведь Дэни меня убьет. А потом… потом я надеюсь надеть кольцо на свой палец. Стать к Эдварду ближе как никогда. И ведь это скоро случится, не так ли, Эдвард? Конец. Конец? Конечно, нет! До встречи во второй части