Прежде, чем я влюблюсь

Сакура листала очередной глянцевый журнал, бездумно переворачивая страницы. Мастер неторопливо перебирала её волосы, изредка просила наклонить голову в одну сторону, потом в другую, и ещё назад, левее. Харуно же, что безвольная кукла, просто следовала указаниям, в очередной раз заплывая всё дальше и дальше в свои мысли. Их с Учихой взаимоотношения были ей непонятны вдоль и поперёк. От начала и до конца. Он смотрел на неё так, будто она целый его мир. Прожигал взглядом, отмечал каждую её черточку. Каждый изъян на коже: мелкие веснушки, царапину на виске и шрам на подбородке. А на её вопросительный взгляд лишь усмехался и продолжал молчаливый осмотр. Он говорил ей вещи, из-за которых хотелось визжать от восторга, словно маленькая наивная девчонка. Говорил, как ему нравится улыбка Сакуры, её волосы, которые бесконечно долго перебирал, поглаживал, мотал на палец. Ему нравились её глаза - зелёные, насыщенные и искрящиеся. Шумно втягивал ее запах, прочерчивая очередную дорожку носом от ключицы до подбородка. А Сакура все также тихо и про себя млела от Итачи. Мысленно пускала слюни, пачкая свои потертые ботинки. Сходила с ума от его парфюма, манер, цвета глаз. До сих пор таяла от каждого прикосновения кожа к коже. Когда пальцы Учихи - длинные и всегда прохладные - проходились по позвоночнику, Харуно готова была идти за ним хоть к самому Дьяволу. А то, как он целовал ее пальцы, едва-едва касаясь губами. Или оттягивал момент поцелуя, играя, словно мартовский кот с добычей. Сакура умирала. Раз за разом. Раз за разом. Каждый проклятый момент. Учиха был Дьяволом. И, наверное, поэтому она ничего тогда ему не сказала. Хотя и не было ни дня, чтобы это его серьезное, и будничным тоном "Ты будешь моей?" не пронеслось в голове. За завтраком или вечером в душе - обязательно всплывало в памяти. Но, честно говоря, размышляя над этим разговором тем вечером, Сакура не могла избавиться от ощущения, будто Итачи и не требовался ее ответ вовсе. Она просто вдруг стала его. И, кажется, всё было правильно. Для Итачи правильно. Для Сакуры дико. Невозможно было привыкнуть к тому, что после занятий тебя встречают. Иногда с белой розой, иногда с плиткой шоколада, временами хмурым взглядом, потому что, видите ли, оделась не по погоде. Невозможно было привыкнуть и к тому, что можно быть настоящей девушкой. Не таскать самостоятельно пакеты с продуктами, готовить кому-то ужин, варить кофе. Отмывать плиту, потому что благодаря кому-то кофе, нахрен, убежал. Но самое сложное было вовсе не это. Самое сложное - это быть. Быть в плохом настроении - и знать, что за это тебя не упрекнут. Быть злой и нервной, потому что с учебой разлад - и знать, что тебе помогут. Быть вредной и капризной - и знать, что тебя за это любят. Все говорят, что к этому привыкаешь. Но Сакура не могла. Уже целых полгода не могла. От размышлений отвлек мигающий экран телефона. "Я подъехал. Жду". Харуно выпорхнула из салона, словно медведь на велосипеде. Не цирковой. Цирковые - грациозные и великолепные. Харуно не такая. К туфлям на каблуке она никогда не привыкнет. Но во всей этой несуразности и медвежности как раз и была Сакура. Та живая Харуно, которая изнасиловала весь мозг бедному Итачи. Знал бы, что она за овощ раньше... — Учиха, я тебя, конечно, люблю, но... Понимание того, что Сакура только что взболтнула, доходило до нее медленно. Итачи прямо-таки видел, как с каждой ступенькой к осознанию, ее зрачок становится все больше и больше, заполняя радужку. А когда мозг наконец осознал весь апофеоз, то на губах появилась нервная полуусмешка. Свободная от пакетов рука рывком поправила прядь волос, и Учиха уже видел, как Харуно начинает разворот на сто восемьдесят градусов в обратном направлении. — Я тоже тебя люблю. Харуно сделала шаг. Послышался какой-то странный звук. Обратив внимание на обувь, Учиха подметил, что тонкая шпилька Сакуры осталась в дорожной решетке, отдельно от обуви. "Ее медвежий нрав точно никогда и никуда не денется".