Destroyed

Я не могу сказать точно, когда именно все пошло не так. Может неделю назад, в тот момент, когда мне снова написала мать после небольшого затишья, когда Роза намекнула на отношения с каким-то мужчиной из соседнего города, или, когда я тридцать минут сижу в машине Тозиера словно провинившаяся дочурка и не могу выронить ни одного оправдания? Смотрю на парня впервые за то время, как он меня выловил. Молчит, курит одну за одной, но на меня не обращает никакого внимания. Меня злит это, очень злит. Я ему ничем не обязана, не должна объяснятся почему у меня в руках было оружие, и зачем я общаюсь с этим «наркошей Холденом» (как выразился Ричи с характерным закатыванием глаз), я так же не должна рассказывать. Сама противоречу себе, сидя в его машине и думая о том, как бы выйти сухой из воды, несмотря на то, что уже с головой искупалась в дерьме. — Слушай, если ты не хочешь ничего рассказать, то вперед! — на секунду повышает тон, но тут же включает равнодушие. Актер хренов, — Проваливай и делай, что хочешь, — так странно слышать в голосе Ричи холодный металл вместо привычных шуточек, — Но к неудачникам можешь не подходить, а то вдруг перестрелять их нахер вздумаешь или на дозу обменять, а я… — Хватит! Хватит, блять, перестань! — хлопаю руками по бардачку, так, что он открывается, громко ударяясь об мои колени. — Тогда я жду объяснений. — Безразлично поднимает бровь, складывая руки на груди. Не знаю почему, но я сдаюсь. Либо это напор парня, в которого я влюблена до розовых соплей, либо я — слабохарактерная дура, которая прогибается, стоит кому-нибудь повысить голос, а может быть и все ранее перечисленное вместе взятые. Такое же напряжение я чувствовала около месяца назад, в кафе со своей матерью, но тогда у меня хватило силы духа уйти с громким скандалом, о котором наверняка шепчутся официанты в том заведении, а сейчас все намного хуже, потому что рядом со мной сидит не моя непутевая кровинушка, а человек, который многому меня научил и своеобразно воспитывал, парень, к которому я с детства испытываю отнюдь не дружескую симпатию, это же блядский Тозиер по мое левое плечо. Осознание всей ситуации прокручивается в моей голове и меня кидает в слезы. Я рассказываю все поэтапно. Заново переживаю особо сложные для моей психики моменты. Потираю старый шрам на животе, будто снова испытываю ту самую боль. Я перестала распускать нюни, как только начала свою длительную историю, потому что ненавижу выставлять свою слабость на показ. Та ночь сделала из меня плоский камень без эмоций, и я позволяла себе выплакаться только по ночам, когда точно знала, что Розалина спит, а я останусь неуслышанной. В такие редкие моменты я обычно сбегала на мост Дерри, желая оставлять негатив вместе с покидающими город машинами, так, как понимала, что тех, кто видит надпись: «Добро пожаловать в Дерри», может ждать участь намного хуже моей. Ричи внимательно слушает, и я вижу, как его злость медленно, но верно исчезает. Он проникается ко мне и, наверное, даже понимает. Я прекрасно осознаю, что он волнуется за мою бестолковую голову, поэтому и пытается сохранить суровый вид родителя, но парень не в праве указывать, как мне жить и он это знает, темноволосому остается просто смирится, что он и сделает со временем. А пока я смотрю на его грустную улыбку, которой он высказывает мне свою поддержку. Тозиер — настоящий балабол, но иногда ему достаточно взгляда, чтобы его посыл был понят. Так и сейчас. Я поняла тебя, Ричи. — Ты дура, Кэролайн, — подводит итог моего длительного монолога, устало потирая глаза, — Ты просто идиотка, — Во-первых, ты ничего никому не сказала, во-вторых не попросила помощи, пока все не зашло так далеко. — Я не могла просить помощи, потому что никогда бы не стала самостоятельной, а вы и так всю жизнь считали меня ребенком, который способен только под стол ходить, — парень на этих словах прыскает, но глядя на мое серьезное выражение лица, перестает, решая не выдавать неуместную шутку, — А рассказать я просто не могу, потому что рискую безопасностью, как своей, так и неудачников. Вздыхаю, отворачиваясь к окну. У меня просто не хватает сил, и весь мой вид указывает на нежелание продолжать этот диалог. У меня не осталось никаких сил на что-либо вообще, поэтому прикрываю глаза, откидываясь на спинку сиденья с характерным выдохом. Сейчас мне и правда хотелось бы вернутся в младенчество, когда со мной возились и единственная моя проблема была — не описаться во сне. По дороге домой я с грустью и сильным волнением осознаю, что рискую другом из-за своей откровенности и неумения нормально скрывать свою деятельность. Но по пути мы договорились, что он никому не скажет и точно не будет в это лезть. Он кидает на меня волнительные взгляды весь путь, но я не реагирую. Я слишком высохла эмоционально, чтобы подавать признаки жизни, но несмотря на внутреннее опустошение я очень напряжена, и буду жить с этим напряжением все время, до тех пор, пока все не закончится. Если вообще закончится. Мне стыдно, что я подвергаю своих близких опасности и мне очень страшно. Мне казалось, что до меня уже дошло осознание моего плачевного состояния, но нет. Я заигралась, а сейчас трезво вижу величину трагедии и от этого мне настолько не по себе, что я готова поспорить — моя бессонница вернется ко мне в тройном размере. — Знаешь, Кокс, — Ричи выглядит намного спокойнее, чем поначалу, когда довозит меня до дома, — Ты не такая уж и пятиклассница, как выяснилось, — поднимаю бровь, позволяя себе улыбнуться, — Либо все-таки школьница, но с сюрпризом, который находиться, увы, не в штанах. Прыскаю, и наконец-то посмеиваюсь в плечо черноволосого, когда крепко сжимаю его в объятиях. Он меня принимает, но ему столько еще предстоит разочаровываться, прежде чем успеет об этом пожалеть. Выхожу из машины, заглядывая в телефон на наличие новых сообщений. Не брать: Я знаю, ты злишься, но давай поговорим. Позвони, как будешь готова. Я люблю тебя

-Мама.

Оставляю без ответа, игнорируя сердце, что, как назло, сжимается в груди. Направляюсь к порогу, замечая, что сегодня горит свет, а значит тетушка дома. Улыбаюсь, потому что спустя очень долгое время, наконец-то, перестаю ощущать камень в груди. Позволяю себе легкость, напрасно. Потому что, чем дальше я захожу, тем больше груза оказывается на моих плечах.

/flashback/

Главное не истечь кровью к тому моменту, как она доползет до заветной комнаты в мотеле, на двери которой поблескивает облупленная вывеска «303». В этой дыре живут все свои, но сегодня, по понятным причинам, не удается встретить ни одной души. Тело ноет и горит, будто в него вонзаются тысяча маленьких игл, а сердце с каждым быстрым ударом прошибает разряд тока, с болью ударяясь о поврежденные ребра. — Рана глубокая, но не смертельная, — подмечает Нейтан, накладывая предпоследний шов, — Ты протянула бы еще пару часов, прежде чем наступила бы грань. Но девушка не слышит, громко сглатывая, когда нить, в очередной раз, проходит сквозь нежную кожу. В ее голове крутится только одна фраза, когда она видит солнечные лучи, проступающие через задернутые шторы.

Рассвет. Рассвет. Рассвет. Рассвет. Рассвет.

Первый раз, когда длинноволосая подумала о себе. Первый, но с необратимыми последствиями.