В тишине

Он подписывает приказ об увольнении, едва вглядываясь в обширный, красочный текст. Увесистые строчки путаются и прыгают перед глазами: «Превышение должностных полномочий с применением оружия и причинением тяжких последствий», «нарушение кодекса охотника и служебной дисциплины», «порча чужого имущества», «пьяный вид при исполнении», и что-то еще, и что-то еще… Он равнодушно выводит свою фамилию напротив каждого пункта. Секретарша, по прозвищу Старая Крыса, строго следит за его рукой, отсчитывая буквы. — И не забудьте сдать свое оружие, — облизывает она узкие губы, принимая бумажку и пряча ее в стол. Да, пожалуйста. Он скидывает ружейный погон с плеча, молча водружает двустволку прямо поверх бумажек, которыми весь ее стол завален. Зачем ей столько макулатуры? «Как положено настоящей крысе будет строить из нее гнездо?» — мрачно думает Ягари. Других мыслей в голове нет, как будто это не он только что перечеркнул бесконечно огромную, бесконечно важную часть собственной жизни. Уволен из Гильдии. Без права восстановления. То есть навсегда. Старая Крыса недоуменно смотрит на ружье, потом на него. Круглые очки сползают до округлившихся в бешенстве ноздрей. — Я имела в виду, сдать в оружейную… Он уже не дослушивает, равнодушно отворачивается и идет к двери. В спину несется оскорбленный голос: —Ну и прекрасно!  Свободны! Свободен. Прекрасно. Лениво спускается по свежевымытым лестницам. В окна таращится вечер — целые сутки, значит, в карцере проторчал. Осиротевшему плечу легко и непривычно без ружья. На первом этаже у выхода толпится какой-то молодняк, весь в фенечках, пирсинге и кожзаме. На тонких ребяческих запястьях синие рисунки: черепа, кости, оскаленные пасти и прочие доказательства невъебенной крутизны. Сразу видно — новый набор. Юнцы уважительно расступаются перед ним, беззастенчиво на него пялясь. Зрелище действительно занимательное — лучший охотник Гильдии вышвырнут пинком под зад. Только они, конечно, не догадываются об этом. На проходной он сдает пропуск, ключи от кабинета, читательский билет, разрешение на оружие, ключи от шкафчика… Становится все легче и легче, почти невесомость, скоро у него не останется ничего, кроме родных костей да мяса, да кожи на нем. Ну и еще плаща, который так стар и привычен, что за вторую кожу сойдет. В кармане остается только одна измятая бумажка, он достает ее, чтобы посмотреть что это за мусор, и тут же быстро прячет обратно. На бумажке приказ от Главы — последнее задание Ягари, при исполнении которого он и имел тот самый пьяный вид и совершал те самые неприснопомянуемые подвиги. Бумажку нельзя было сдавать на охрану, задание было сверхсекретным, ее можно было только сжечь. «Странно, что после всего этого меня отпускают так просто. Я бы на их месте сгноил бы меня в карцере» — думает Ягари уже на улице. Он останавливается, чтобы найти зажигалку и поджечь приказ, а заодно прикурить, но зажигалка в его теперь слишком пустых и просторных карманах не находится, как впрочем, и сигареты. Где-то выронил. В той потасовке наверное… Выйдя за ворота, некоторое время раздумывает, куда идти ночевать. У него была квартира в городе, но последние месяцы он ее избегал, предпочитая оставаться в общежитии при штабе. Еще пару раз его туда пустят, да и вещи надо забрать. Но отчего-то возвращаться совсем не хочется — в общаге всегда слишком людно, расспросов не избежать. Он ловит тачку до города. Город проскальзывает сквозь автомобильное стекло размытым дождевым пятном. Холодное неуютное нагромождение зданий, уродливые термитники, изноренные людьми. Те, кто находят в этом красоту либо заслуживают жалости, либо лицемерят, и явно ни разу не ночевали под душистыми, кружевными верхушками сосен. Его дом тоже термитник. Правда не такой новый и большой, как те, что в центре. На старом добропорядочном фасаде только у одной квартиры окна — черные провалы, а не медовые ячейки света, тепла и семейного уюта. У его квартиры. Возле нее даже перестали полы мести. Почтовый ящик переполнен, часть писем валяется на половичке. Дверная ручка покрыта толстым слоем пыли. Дернув за нее, Ягари замирает. «Зря все же в Гильдии не заночевал» — мрачно думает он, прямо с порога напарываясь взглядом на белый колокол платья. Платье висит в гостинной на дверце шкафа и молочно светится в темноте, как взбесившийся призрак невесты. Платье Рэн, которое они вместе купили для свадьбы. Тога не знает, что с ним делать. Отнести на помойку? Оставить на память? Сжечь? Все, что принадлежало Рэн, мучает его этим выбором. Разбросанные по полу детские фломастеры, пыльные холсты, на которых она робко что-то намечала, едва касаясь карандашом. Все вещи лежат там же, где она их оставила — сдвинуть что-то с места, стереть своим прикосновением ее невидимые следы — святотатство. Он просто обходит все это стороной. Не включая свет, не раздеваясь, не бередя воспоминания, падает в спальне на кровать, зарываясь лицом в холодную заброшенную подушку. Но память наваливается на него, не спрашивая разрешения. Как много с этой квартирой, с этой кроватью связано. Их утра. Как Рэн будит его, прижимая ледяную банку с пивом к вспотевшим лопаткам. Смеется, наблюдая за его сонными попытками увернуться. Тонкая шейка, по-мальчишески короткие волосы, иглистые и задорные, как и ее смех. Рэн. Или их ночи. Как это было у них в начале. Она еще не привыкла к нему, немного побаивается и ничего не умеет. Пугливый язык, слишком осторожные руки, большие-большие удивленные глаза. С каждым его движением они все больше, все удивленней. Когда ей больно, она не просит прекратить, а прижимает его крепче. Когда ей было по-настоящему больно, он отлетал на добрый десяток метров, пропахивая носом пол, ломая случайные стулья и бумажные сервизы своим железобетонным хребтом. Под конец приходилось привязывать ей руки к телу, а тело к каркасу кровати, чтобы поить коктейлем из кровяных таблеток сквозь воронку, втиснутую меж сжатых зубов. Да, кровать хранит и эти воспоминания тоже. Обезображенная Рэн, забывшая себя Рэн, Рэн-не Рэн. Она сгорела так быстро, что он не успел это никак осмыслить. Рассыпалась у него на руках, такая теплая, живая, стала как позавчерашняя зола. «Это разве она? Это все — что она?!» — думал он, пересыпая в пальцах бесцветный пепел. Искал в его крупицах любимый смех, голос и походку, пока его не обнаружили ребята из гильдии, и кто-то не вколол ему слоновью дозу успокоительного в плечо. Потом, на больничной койке, день за днем, толчками, до него дошло всё, что он сделал. Всё, что произошло. Тогда же он понял: нет ничего страшнее памяти. И ничего страшнее любви. Одиночество после Рэн обглодало его до костей. Буквально. Кости торчали у него со всех сторон и просвечивали сквозь исхудавшую оболочку тела, которое больше не хотело есть и спать. Сил придавало только желание отомстить. Найти это существо ( обычные ругательства сюда не подходят — и урод, и негодяй, и сукин сын — все это слишком человечно для того, кто растоптал и изуродовал ради забавы его беззащитную, никому не сделавшую зла Рэн), так вот, найти это существо и провернуть его через мясорубку, налепить котлет и скормить голодным собакам. А они оставят от него кучки испражнений на мостовой. Примерно так, но с разными деталями, в зависимости от вдохновения, он это себе представлял. Только ради этой светлой цели Тога и держался на ногах и продолжал исправно ходить на работу. А потом, потом он словно умер второй раз… Неожиданно, не дав толком объяснений, верхушка Гильдии закрыла дело Рэн. И все пошло по наклонной. Последний крючок, за который он цеплялся, хоть как-то прилепляясь к опостылевшей реальности, вырван с корнем… Под лопатками чесалось невидимое лезвие — удар в спину, от своих, от тех, с кем проработал с молодых ногтей и кажется был готов идти в разведку. Работа после этого казалась фальшивой клоунадой, мотивирующие речи Главы по утрам казались клоунадой, а сам он был главным клоуном, со своими надеждами на справедливость. Ему оставалось начать вести себя подобающе. Это и был его, Тога, окончательный конец. Не выдержав потока разъедающих мыслей, он срывается с постели, сбегает из собственной квартиры, будто она горит и вот-вот рухнет. *** Приходит в себя на незнакомой улице. Как его принесло сюда — непонятно. Пытается отыскать указатели, но без толку — у всех фонарей выколоты глаза, вытяни руку — и собственных пальцев не разглядишь, не то, что буквы на стенах домов. Из темноты на него то и дело наскакивают темные лица, торопливо и пьяно извиняются, оценив его рост, взгляд и ширину плечей. Под мостом подростки мочатся на тротуар прямо посреди толпы. Что же это за место? Со смутной догадкой он продирается на тусклый розовый свет, зазывно пульсирующий впереди. За стеклянными экранами, как рыбы в зараженном аквариуме, вяло шевелятся обнаженные девицы. Он бросает искать указатели. В городе только одна улица освещена красными фонарями. Не переставая удивляться странному совпадению, бредет наощупь в полутьме. Как раз недавно, до того, как угодил в карцер, он слышал кое-что интересное про этот район. «Наш лучший осведомитель снова в городе» — как бы случайно обронил при нем Глава Гильдии, и протянул скрученную тугой трубочкой бумажку… Она и сейчас у Ягари в кармане, эта бумажка — не отданная вместе с пропуском охраннику, не сожженная, чудом оставшаяся в живых. Его последнее задание. Там и название гостинницы указано — вульгарные, легко запоминающиеся слова: «Красный шелк» Найти ее не сложно. На первом этаже загаженного здания — кафе. Сквозь жирные запахи стряпни пробивается опиумный чад — где-то наверху содержат наркопритон. Кумачовые занавески, китайские фонарики под потолком оправдывают название. Из посетителей только два нервных паренька, забились в уголок и лихорадочно копошатся в штанах друг у дружки. Массивная официантка в грязном переднике ковыряет ногти у барной стойки. Ягари занимает шаткий стол у окна и подает женщине знак. — Чего? — огрызается она. — Бутылку вина. Самого дешевого. Она недовольно отлепляет зад от стойки и скрывается за шуршащей занавеской из фенечек. Когда появляется вновь, в руке — пыльная бутылка и явно не мытый стакан, с желтоватым плевком на дне. — Триста йен, — с грохотом водружает она принесенное на столик. Он, хмыкнув, расплачивается. Отодвигает подальше от себя стакан и бутылку, изготовившись ждать. Ночь за окном стремительно густеет, а кровавые фонари наоборот становятся все ярче и ярче, будто смелея в темноте. Пареньки, вконец истомив друг друга, голодно расползаются по домам. Официантка то исчезает за фенечками, то появляется вновь, бросая на Ягари неодобрительные взгляды. «Что я тут делаю? Чего жду? На что рассчитываю?» — думает он. Уже раздумывает уходить, когда дверной колокольчик ржаво тренькает, и в кафе заходит высокий человек в плаще. Длинноволосый худощавый блондин — точно как описано в бумажке.   — Привет, Мацуи. Как сегодняшняя смена? — мягко приветствует он официантку, грея у рта задрогшие руки. —Ой, да как всегда! — кокетливо отмахивается Мацуи, в миг из озлобленного носорога превращаясь в стыдливый розан. — Одни уебланы целый день! И вспоминать не хочется… А у вас как день? Что-то вы поздно сегодня… Ягари настороженно прислушивается к их разговору. Человек не тянет на постоянного клиента. Он выглядит слишком чистеньким среди грязных столиков, засаленных стен и заплеванных полов. Запах от него, как от заурядного вампира, средней силы. Сказав официантке еще пару слов, человек поднимается на второй этаж, где располагаются номера. Движимый интуицией, Ягари встает с места и, прихватив непочатую бутылку со стола, следует за незнакомцем. — Эй! — окликает он его в тесном коридоре, таком прокуренном, что за облаками дыма не разглядеть цифры на облупившихся дверях. Пожалуй, из таких дверей может вывалиться что угодно — полуголая проститутка, например, или труп. — Вы ко мне? — длинноволосый замирает с ключами в руке. У хлипкого нарядного плаща не хватает нескольких пуговиц, на лице недельная щетина, вид у него как у не очень удачливого бездельника, но темные глаза необыкновенно проницательны и умны. Тога мысленно сверяет его лицо с воспоминаниями —он все же успел изучить свою мишень по фотографиям в досье. Фас, профиль. Все чудесно совпадает. Но лучше подстраховаться и проверить еще одним способом. — Да, к тебе, кровосос. Давно не обедал? С этими словами Ягари разбивает бутылку об угол стены, не привлекая ничьего внимания, — звон стекла в этой дыре дело обычное. Вино выплескивается под ноги, и он быстро режет пальцы получившейся «розочкой». Все это время длинноволосый удивленно смотрит на него. Спокойные карие глаза не меняют цвет при виде крови. — Так и думал, — усмехается Ягари, приближаясь и вытирая пальцы об рубашку. Розочку за ненадобностью он роняет по дороге. — Ты и есть наш таинственный осведомитель. Легендарный вампир без клыков. Кайен Кросс. — Ты от Гильдии? — тихо спрашивает человек, не двигаясь с места. Ягари усмехается. — Типа того. Разговор есть. Впустишь? Человек некоторое время думает, потом все же открывает дверь и пропускает Ягари. Тот по-хозяйски пересекает узкую комнату и плюхается на костлявый диван. Кроме дивана тут еще тумбочка, шкаф и безобразно провисшая ржавая койка. — Меня Тога Ягари зовут. Слышал? Человек, помедлив, кивает. — Лучший охотник Гильдии. Я тебя узнал. Иначе бы не впустил. Дверь он прикрыл, но все еще стоит у порога, как непрошенный гость. Щелкает выключателем. Перемотанная скотчем лампа под потолком загорается со второй попытки, обрызгивая все желтушным закатным светом. Ягари продолжает разглядывать нового знакомого. На вид молодой, если не верить слухам, можно дать тридцать пять. «Что же он натворил такого?»  Дело в том, что приказ в кармане Ягари, этот мятый клочок бумаги, который он мог десять раз потерять, сжечь, или скурить, закатав в него табак, — это смертный приговор этому человеку. «Осведомитель» где-то серьезно облажался. Его надлежало убить, быстро, хладнокровно и без лишнего шума. — Ну и? Что за разговор? — беспечно интересуется Кайен Кросс. Ягари медлит. «То, что я собираюсь сделать — думает он, — чистое предательство. Подписать приказ об увольнении, сдать ружье, пропуск и прочие безделушки — это был еще не конец. Настоящий конец наступит вот сейчас». — Глава приказал тебя убить, — медленно произносит он, собирая образ Рэн в голове — теплая, смешная, обезображенная, мертвая. — Это должен был сделать я. Ягари встречается с «осведомителем» взглядом и с удивлением обнаруживает, что все сказанное для него не новость. Либо же он гений блефа. — И ты решил сначала со мной познакомиться? — с совершенно искренней беззаботностью шутит Кросс, даже не взглядывая на бумажку, которую ему Ягари открыто демонстрирует. — Не совсем. Он встает и отходит к темному окну, бесстрашно показывая Кайену Кроссу свою беззащитную спину. Оглядывает пьяную разбитую улицу, ища в голове подходящие слова. Все совершалось слишком быстро, он действовал необдуманно, да и к тому же на работе его давно отучили говорить и действовать напрямую. — Мне нужна от тебя кое-какая информация, — наконец начинает он. — В качестве благодарности за то, что я только что для тебя сделал. Все что ты знаешь про дело Мацумото Рэн. Любые подробности, детали, имена. А так же как и почему это дело закрыли. Кто кроме меня им занимался. Как видишь, я говорю с тобой прямо, и я без оружия. Кайен Кросс пристально смотрит на него. — Правильно я понимаю, — уточняет он, — лучший охотник Гильдии пришел помочь… предполагаемому предателю Гильдии взамен на… информацию? Он наконец отлепляется от прохода, словно оттаивая. В глазах у него намешано черт знает что, — Кросс крайне опытный двойной агент и эмоции его прочесть невозможно, но и сам Ягари не зря считается лучшим! Чутье никогда не подводит его — угрозы в глазах Кросса нет. — А если я откажусь? — спрашивает он, стягивая плащ и аккуратно развешивая его на плечиках. — Если я не такой благодарный, как ты воображал? Просто сбегу вот сейчас, прострелив тебе колено? Ты же допускал это, когда выложил свой единственный козырь? Ягари пожимает плечами — Ну я типа отчаянный парень в безвыходной ситуации,  — мрачно иронизирует он. Дальше воцаряется тишина в которой хорошо различимы тяжелые носорожьи шаги в коридоре. Из-за двери выглядывает Мацуи, принаряженная в чистый передник. — Поесть не хотите? — спрашивает она. Кросс кивает. — Будь добра, яичницу, вино и два прибора. Они молчат, пока Мацуи не возвращается с подносом. В тишине расставляет на тумбочке сковородку, тарелки и два стаканчика — неказистых, из разных наборов, но зато сверкающих чистотой. — Прошу, — жестом приглашает его Кросс присоединиться к скромному ужину. — Разговор будет долгим. Ягари соглашается и более странной ситуации не придумать. Он ужинает в неожиданном месте, в неожиданной компании, при неожиданных обстоятельствах. С человеком, которого совсем недавно готовился убить. Еще более странно то, как легко им удается разговаривать, через полчаса они оба ведут себя словно старые знакомые. — Забудь, — говорит ему Кросс, разливая вино и раскладывая по тарелкам яичницу. — Уезжай подальше от этого города. Найди себе милую девчонку, купи дом, нарожай детей и выбрось прошлое из головы. Тебе выпал шанс начать нормальную жизнь. — А потом эту милую девчонку захочет какой-нибудь чистокровный ублюдок. Заявится в дом, пока меня не будет, перегрызет всех наших детей, а ее… — Тога не может договорить. — А она потом… Рэн. Кросс прячется в себя, тактично исчезает, оставаясь сидеть за столом. Какое-то время от него ни звука, и даже бутылка не звенит. Ягари выравнивает дыхание, дрожащим пальцем выбивает сигарету из пачки и яростно, словно это его последнее спасение, втягивает горький дым. — Ну так что, поможешь? Кросс на мгновение прикрывает глаза, просчитывая что-то в уме. Когда открывает их снова, глаза словно стеклянные. Непроницаемое холодное стекло. —К сожалению, у меня нет нужной тебе информации. Я ничего не знаю о деле Мацумото Рэн. Все что я могу, это ввести тебя в круг Совета Вампиров. Попробуй сам выяснить что-нибудь. — С чего ты взял, что Совет к этому причастен? — быстро спрашивает Ягари. — Профессиональное чутье. Ложь. Это не профессиональное чутье, Ягари в этом уверен. Кросс точно знает с какой стороны дует ветер, вопрос почему он не дает готовых ответов, а предлагает Ягари разгадывать все самостоятельно? А с другой стороны… С другой стороны, на что ему жаловаться? Пусть хоть так, он разберется сам. Лишь бы не стать игрушкой в его мягких дружелюбных лапах, не провалиться в ловчую яму – дно тут явно глубже, чем кажется… Кросс, закончив трапезу, задумчиво крутит зубочистку в длинных чувствительных пальцах. Взгляд его блуждает за окном, где в черном пейзаже  барахтаются ветки городских чахоточных деревьев. — Единственное… — едва слышно бормочет он,— Единственное, сможешь ли ты… Если придется, убивать своих?  «Так вот, что ты натворил?» - мелькает в голове Ягари. Услышанное отчего-то совсем не трогает его. Он равнодушно пожимает плечами, может быть, соглашаясь слишком быстро и слишком легко: — Мне уже все равно.