Excusez moi

Такси подъехало к высокому особняку, но само здание было едва различимо из-за потоков воды, льющихся с неба как из ведра. Я оставил водителю щедрые чаевые и по мокрой дорожке быстро зашагал к высокому крыльцу. Тяжёлые бархатные шторы на окнах не пропускали ни лучика света. На несколько секунд я замер, с трудом унимая бьющую меня дрожь, и наконец негромко позвонил. Спустя несколько секунд послышался звук поворачиваемого замка, и дверь распахнулась. — Здравствуй, Лестат. Хозяин дома отошёл от входа и позволил мне зайти. — Прости, что я в таком виде… Раньше не мог приехать… Лестат упрямо молчал. Он бросил мне тапочки и на несколько минут ушёл в спальню, вернувшись с толстым махровым полотенцем. Я снял хлюпающие ботинки и стянул носки с ледяных ног. Лестат молча протянул мне полотенце, которым я замотал голову на манер тюрбана. — Садись к огню, — сказал он негромко. Я благодарностью забился в высокое кресло и на несколько секунд закрыл глаза. Когда же тепло начало постепенно распространяться по моим рукам и ногам, я обернулся к Лестату, занявшему другое кресло. Пламя камина было единственным источником света в этой комнате, но при этом слабом освещении я вдруг с ужасом заметил глубокие рубцы на красивом лице. — Лестат, что с тобой?! — Заметил наконец, — негромко усмехнулся Лионкур. — Как жаль, что ты приехал именно сейчас, Луи. Поверь мне, месяц назад я походил на мумию Тутанхамона. — Что?! Почему?! — с ужасом прошептал я. — Ну, ты ведь не знаешь, что когда в прошлом месяце я в четырнадцатый раз не смог дозвониться до тебя, то улетел в пустыню Гоби и сжёг себя. — После того случая… с похитителем тел? — сдавленно прошептал я. Горько прозвучал в полумраке гостиной его смешок. — Да, мой заботливый Луи. Только не после, а до. Ты не замечал шрамы раньше? Ах да, я же маскировал их. Я на несколько секунд замолчал, пытаясь переварить услышанное. Маленький зверёк с острыми когтями хищно принюхался и выпустил острые когти в моей груди. Внезапная ослепительная боль пронзила сердце. Какой же я чертов эгоист. — Я просил тебя о помощи в ту ночь, Луи. Я умолял тебя. Я просил тебя сделать мне ответную услугу. Что сделал ты? Просто ушёл. Я вздрогнул и повернулся к нему всем телом. — Лестат, ты же помнишь, что я сказал тебе! Я не мог поступить иначе! — Конечно же, не мог. Разве ты хоть раз в жизни сможешь наступить на горло собственным принципам ради близкого? — Лестат откинулся на спинку кресла и замолчал. Его яркие глаза отражали танцующие языки пламени. Я порывался что-то сказать в свое оправдание, но в голову упрямо лезла картина: Лестат в теле смертного стоит передо мной на коленях и умоляет обратить его. Потому что он остался один. Потому что он боится. Потому что он пришёл ко мне за помощью. Пришёл ко мне, потому что верил, что я помогу ему. Я вскочил с места и бросится к двери с такой скоростью, ⎌что едва не опрокинул кресло. Полотенце и тапочки остались в гостиной. Под дождь я выбежал босиком. Задыхаясь от душившего меня чувства ненависти к самому себе, я прямо по лужам бросился вон из особняка, хлопнув дверью так, что мне вдогонку зазвенели стекла. Бежал я долго, словно от этого зависела моя жизнь. Пару раз босые ноги скользили в грязи, и я падал в лужу, то поднимался и продолжал свой дикий бег. Мне казалось, что все смотрят на меня, знают, что я сделал, знают, что я предал Лестата. Мне удалось найти укрытие от дождя под старым мостом. Я забился в небольшое отверстие в стене, поджал ноги и обхватил себя руками. — Ненавижу… Ненавижу… — как заведённый повторял я, раскачиваясь вперёд-назад и не обращая внимания на промерзшие до костей босые ступни. Ледяной ветер обрушился на мой временный приют со всей силой, но не холод был для меня пыткой. Меня грызла, рвала на части совесть. — Предатель, я — предатель, — повторял я белыми губами, уже не видя ничего перед собой. Глупый, самовлюблённый идиот. «Высокоморальный» вампир Луи. Вот и настал тот час, где проявилась вся твоя гребаная мораль. — Я предал его… Опять. Я оставил его… Оставил практически умирать… — глухо прошептал я и резко сжался, когда надо мной раздался оглушительный раскат грома. От разъярённой стихии не было укрытия. Как не было спасения от вгрызающейся в меня совести. Плотоядного зверя с красными глазами, вечно голодного и поджидающего свой час. И вот этот час настал. Теперь можно рвать, грызть, раздирать на части меня, мою душу, моё сердце. Ибо я сам был виноват в том, в чем винил Лестата. С нашего первого дня я ставил себя выше его, считал себя более достойным человеком, более благородным, но на деле все благородство и достоинство превратились в фарс, в маску, которую я носил два столетия. Я был ничем не лучше тех вампиров, что умерли в пожаре театра вампиров, который сжёг я. И отчаянный вопль наконец пробил глухое оцепенение. Я закричал так громко, что у меня самого заложило уши. Я знал, что я ненавижу себя, ненавижу за то, что предал Лестата. Дождь продолжал лить, но сквозь пелену туч я почувствовал приближение рассвета. Это значило, что нужно искать укрытие. Необходимо было как можно скорее найти убежище от смертоносных солнечных лучей, пронзающих тучи и сжигающих до тла тварей вроде меня. Но не всех. Лестат выжил. Несмотря на ужасные раны, он выжил и теперь восстанавливает былое величие. Вероятно, он действительно был не таким, как все. Даже сильнее древних. Я попытался пошевелиться, но к своему ужасу почувствовал, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Моё тело охватило оцепенение. Я словно окаменел, и единственные мои движения сводились лишь к слабому шевелению заледеневших фаланг пальцев. На что-то большее я не был способен. Значит, это был мой конец. Как не странно, страха я не почувствовал. Лишь поглощающую безнадёжность. Отчаяние. И неутолимое чувство гнетущего одиночества. Все то, ⎌что чувствовал Лестат. Он звонил мне. Он приглашал меня приехать. Он звал меня. Но я отказывался раз за разом, ссылаясь на мнимые дела, на занятость, на большое расстояние для перелёта и ещё на кучу нелепых отговорок, вся суть сводилась к одному — я не приеду. Возможно, в моей душе ещё жила слабая обида на Лестата за прошлое. Но сейчас, лежа скрючившись на мокрой земле и обдумывая всю эту ситуацию, я понимал, что обида осталась только на себя. Я обвинял Лестата в собственных грехах. Я сваливал на него вину за свои поступки. Я нашёл того, кого всегда винил во всем. Так было удобно. Так разве не заслужил я гибели? Лестат должен стать свободным. Он должен попытаться найти своё счастье. Я тяну его на дно, когда он стремится вверх. Так пусть спасается один. Он сможет. К общему оцепенению присоединилась предрассветная ломота в костях. Лёжа под мостом, как старая колода, я все ещё пытался пошевелиться, но с каждой минутой становился все слабее и слабее. Кажется, это был конец.