Kiss or Kill

Спустя месяц…

Даня думает, что похороны — самое бессмысленное мероприятие, на котором он когда-либо бывал. Люди сами доводят себя, плача и говоря длинные речи о том, каким замечательным был мертвый человек. Будто бы на похоронах вообще можно утверждать что-то иное. Конечно, для кого-то проводить человека «в последний путь» — необходимость, но делать из этого культ — верх идиотизма. На похоронах Германа собирается отнюдь не только его семья и друзья, но еще и участники «Иксов», которые вообще общались с барменом только словом «привет». Этим людям просто интересно понаблюдать за плачущими родственниками и поболтать в сторонке, а потом пожрать в ресторане на халяву? Как хотите, но такое поведение — настоящая наглость. Даня считает, что, будь Герман жив, он бы не захотел, чтобы едва знакомые ему люди делали вид, что им не плевать, и через неделю они не забудут его имя. Возможно, Даня тоже знал Германа недостаточно хорошо, но он пришел сюда с Ваней, который, несмотря на то что все еще еле ходит, посчитал необходимым сюда явиться. Ваня не плачет. Даня несколько раз вытирает влагу с щек, когда мама Германа, пухлая женщина лет пятидесяти, произносит прощальные слова, но Ваня только изредка опускает взгляд и сжимает цветы в руках сильнее, что Дане приходится незаметно дотрагиваться его побелевших костяшек пальцев, чтобы помочь немного успокоиться. В ресторан Ваня и Даня, конечно, не идут. Какой ресторан? Во время реабилитации, которая будет продолжаться еще неделю, после операции Ваня обязан сидеть дома, чтобы не давать нагрузку на организм. Его это ужасно раздражает, и парень постоянно утверждает, что способен самостоятельно решать, что ему лучше делать. Но Даня, конечно, не позволяет нарушать это небольшое правило, ведь выписали Ваню и так намного раньше, чем должны были. А вообще, Ване трудно. Даня видит это, старается поддержать его, но Ваня отмахивается, делая вид, что с ним все в порядке. Однако душевные травмы не испаряются по щелчку пальцев. Уже две недели парни живут в небольшом частном доме с мамой Лидой, папой Лешей и дедом отдельно от Полины и Антона, и, хоть Даня убежден, что это решение правильное, он замечает: Ване все равно некомфортно в новой обстановке. Тем более, деньги экономить надо постоянно, а Ваня это совершенно не умеет. Даня полностью запрещает пить ему алкоголь, а сигареты дает лишь в умеренном количестве. Сначала Ваня бесился, разумеется, чуть ли не отнимая у Дани очередную пачку, но сейчас вроде бы привык. Даня знает, что Ваня все еще переживает из-за произошедшего, поэтому, пусть Ваня с Даней и спят на одной кровати в обнимку в их общей комнате, их отношения пока уходят на второстепенный план. Когда в жизни появляется столько проблем, о любви думать времени не хватает. Даня при любом свободном случае обнимает Ваню, но большего себе на данный момент не позволяет, стараясь не торопить события. Однако все эти заморочки могут показаться лишь цветочками, если сравнивать с тем, что происходит с Ваней из-за отказа от таблеток. У него уже было три серьезных ломки, и Даня все это время находился рядом, потому что Ваня абсолютно терял контроль над собой, до слез выпрашивая привычную для него дозу, давясь рвотой и трясясь от жара. Ваня жаловался на то, как сильно ему больно, кутался в одеяло, умоляя и раздирая собственную кожу ногтями, и Дане требовалась огромная сила воли, чтобы не поддаться на провокации. Ваня все три раза, дрожа, засыпал у Дани на коленях, а тот не смыкал глаз, гладя его по волосам и убирая пот со лба, неосознанно покачивался из стороны в сторону с Ваней, как с маленьким ребенком. Ваня два раза падал в обморок, и отказ от таблеток сыграл плохую шутку с его организмом: он до сих пор, хотя последняя ломка была шесть дней назад, ест два раза за сутки, причем очень мало, и, шутя, оправдывает это тем, что блевать меньше надо будет. Однако Даня все равно считает, что эти проблемы — лучший исход событий, ведь всего месяц назад Даня не знал, будет ли Ваня жить, а только две недели назад его выписали, и они стали проводить больше свободного время вместе. Кстати, говоря об этом, у Вани отношения со своей родной семьей наладились, и Даня, возвращаясь из школы, несколько раз заставал названого брата, смотрящего телевизор в компании с папой. Даня не станет уточнять, каким папой. Отец у них один. И да, до одноклассников, разумеется, дошла та новость, что Ваня здоров, и что он вернется в школу, скорее всего, уже через две-три недели, после новогодних каникул. Обсуждения Вани медленно начинают списываться на «нет», ведь уже всем неинтересно придумывать про него ужасные истории, страстно выдавая их за правду. Наивных дураков, благо, становится все меньше. Эля стала Дане настоящим другом. Раньше парень и подумать не мог, что эта девушка может быть такой разносторонней и отзывчивой; первое впечатление о ней сложилось не лучшее, и было оно, как часто происходит, обманчивое. Эля даже два раза навещала Ваню в больнице, а теперь где-то раз в три дня приходит к ним домой, и, если раньше Даня боялся, что Ваня будет против, то сейчас тот видит по светящимся Ваниным глазам: общение идет ему на пользу. Чаще, чем приходит к Ване Эля, к нему приходит только Олег. Даня уже еле сдерживается, чтобы не начать ревновать, потому что Ваня с Олегом проводит кучу времени, и даже один раз в разговоре с мамой Ваня назвал его своим другом, а это, знаете ли, отличный прогресс. Сам Олег теперь работает в каком-то магазине и еще состоит в «Иксах», продолжая жить со своими новыми друзьями. На накопленные деньги Олег купил в ту квартиру камин, что рассмешило Даню и Ваню, но, как оказывается, не просто так. Когда Олега начинает что-то раздражать, он сжигает заготовленную специально бумагу, чтобы побороть свою зависимость, и становится легче. Что касается Вани, Даня и не предполагал, что тот может себя вести так адекватно. Никакого неуместного смеха или вспышек агрессии больше нет, но вечный сарказм и Ванина проницательность никуда не деваются, естественно. Когда на похоронах уже все расходятся, Ваня молча подходит к могиле Германа и смотрит неотрывно несколько минут, не давая никаких признаков того, что чувствует. Дане остается лишь стоять рядом и ждать, когда Ваня хоть скажет что-нибудь. Ваня наклоняется и кладет четыре красные розы в гущу разных цветов и невесомо касается памятника, проводя вдоль фотографии, на которой Герман, как всегда, улыбается, кончиками пальцев. Ваня прикрывает глаза: — Он был моим лучшим другом. Я пытался это не признавать, но это правда. Даня аккуратно кладет ладонь на Ванино плечо. — Я знаю. — Был и остается, Дань. — Был и остается, — кивает Даня, и только после этого Ваня выпрямляется, снимая Данину руку со своего плеча. Даня думает, что Ваня хочет отстранить его, но он переплетает их пальцы, и Даня невольно улыбается, сжимая Ванину холодную ладонь в своей. — Ты замерз? На улице настоящий мороз, через четыре дня уже будет Новый Год, а через два — каникулы. Только сейчас Даня видит, как Ваня дрожит. В отличие от Дани, который кутается каждую зиму в сто слоев одежды, на Ване только куртка, а под ней футболка, и ни на какие шапки, перчатки или шарфы намека даже нет. — Ну, — Ваня пожимает плечами. — Чуть-чуть. Даня знает, что обозначает это «чуть-чуть». — Как ребенок, — закатывает глаза Даня и тащит Ваню на остановку, чтобы на общественном транспорте отправиться домой. Раньше они вызывали такси, но сейчас столько денег у них, к сожалению, нет. Хотя, надо быть честными, неделю назад мама Полина приходила к ним домой и умоляла Ваню взять у нее несколько тысяч (вроде десять или пятнадцать), но Ваня отказался, посчитав это ненужностью. Гордость превыше всего. Что-то всегда остается неизменным. Маршрутка, к счастью, приходит довольно быстро, и Даня с Ваней добираются до дома на минут пять дольше, нежели в случае, если бы они вызвали такси. Это, вообще, неплохой результат. Когда парни приходят домой, Даня сразу же ведет Ваню в душ, чтобы тот согрелся. Ваня смеется, говоря, что чувствует себя сыном, а не парнем, и Даня сглатывает: впервые за этот месяц Ваня хоть как-то намекнул на их отношения. Ваня поднимает руки наверх, чтобы стянуть с себя футболку, и тут же шипит от боли: резкие движения ему делать сейчас запрещено. Даня, не успев выйти из ванной, подскакивает к Ване, аккуратно опускает его руки, заставляя разжать пальцы. — Давай лучше я, — предлагает Даня. Ваня молча кивает. Его глаза все еще зажмурены от резкой вспышки боли. Даня берет с полки уже заготовленный полиэтилен, осторожно прислоняет его к незажившей ране на груди и с помощью скотча прикрепляет к коже, дабы на нее не попала вода. Даня немного отстраняется, оценив свою незамысловатую работу, и только через несколько секунд осознает, что Ваня все это время наблюдал за ним. Даня часто помогает Ване, или же это делает мама, но сейчас это кажется почему-то более волнительным, чем обычно. Убирает Ванину футболку, а в голове все крутятся воспоминания, как он так же снимал ее в душном кабинете школы, и Даня резко втягивает в себя воздух, прикрывая рот рукой и кашляя, чтобы Ваня не заметил его смятения. «Он и так заметит, — вторит внутренний голос. — Это же гребаный Ваня Иванов». Даня, усмехнувшись своим мыслям, поворачивается к Ване и вмиг понимает, что тот даже не сдвинулся с места. — Тебе больно? — задает вопрос Даня. Ваня неоднозначно ведет плечом. — Ну… когда я присел… там, чтобы цветы положить… — Ваня останавливается, чтобы правильно сформулировать мысль, но Дане уже и не нужно, чтобы он продолжал. Очевидно, Ваня нагнулся слишком резко, а о возникшей боли Дане, разумеется, не сообщил. — Тебе помочь? — Раздеться? — Ваня усмехается. Даня краснеет, предполагая, что Ваня сейчас только посмеется над ним или выгонит. Но ничего подобного не случается. — Ну, помоги. Даня наклоняется, расстегивая пряжку ремня на чужих джинсах, и с опасением смотрит на Ваню, все еще думая, что тот в любой момент может его оттолкнуть. Раньше Ваня не давал и прикасаться к себе ниже пояса, довольно грубо осекая Даню, и, учитывая Ванин прошлый сексуальный опыт, это вполне оправданно, но сейчас он только поглядывает на Даню, не смея даже пошевелиться. Даня помогает Ване раздеться, и когда тот предстает полностью обнаженным, не сдерживается, чтобы не пробежаться взглядом по чужому нагому телу, подмечая, насколько же оно красиво. Как бы дико это ни звучало, Даня немного понимает Сашу: Ваня без одежды невероятно прекрасен и соблазнителен. Только когда Ваня отводит голову в сторону, Даня видит, что на Ваниных щеках выступил румянец, и в груди становится так тепло, что хочется окутать названого брата всей нежностью, рвущейся из сердца. Даня подходит к Ване ближе и медленно наклоняет голову для поцелуя, смотря в зеленые глаза напротив и давая шанс отстраниться. Они не целовались больше месяца, и Даня чувствует, как его губы горят от желания и нетерпения. Ваня не отходит назад и не отпихивает Даню, как предполагалось, он только приоткрывает рот и опускает взгляд. Даня трепетно убирает немного отросшие темные волосы с лица, заправляя их за уши, и Ваня чуть вздрагивает, но все равно не произносит ни слова. Даня целует его будто бы первый раз. Он мысленно возвращается к тому моменту, как прижал Ваню к стене психиатрической больницы и поцеловал; в тот момент создавалось впечатление, что весь мир сузился до Ваниных отзывчивых мягких губ и сбитого дыхания. Сейчас создается похожее ощущение. Мурашки бегают по спине, а когда Ваня мучительно медленно, чтобы не возникло боли вновь, кладет ладонь на Данину поясницу, становится тяжелее дышать. Ваня отвечает на поцелуй, и тогда их языки сталкиваются, а поцелуй больше не кажется таким целомудренным и невинным. Данина кожа горит, он зарывается рукой в Ваниных волосах, притягивая его ближе к себе, вторую ладонь кладет на обнаженное плечо. Ваня выдыхает в поцелуй и, как ни странно, отстраняется первым. Данина рука опускается на чужую грудь, и он только сейчас замечает, как бешено бьется Ванино сердце. — Все хорошо? — Даня ласково приподнимает Ванину голову за подбородок, заглядывая в глаза. Сейчас, когда на него не действуют таблетки, и взгляд не выглядит затуманенным, Ваню стало читать гораздо легче. Даня видит, что в Ваниных глазах нет боли или недоумения, только смятение, которое он не особо и скрывает. — Ты ведь знаешь, что это так, умник, — усмехается Ваня. — Зачем мне отвечать на вопросы, если ты знаешь и без этого? Даня улыбается. Пусть сейчас ключ к Ваниным чувствам найти стало проще, он никогда не научится понимать человека так, как Ваня. Ваня делает пару шагов и встает в душевую кабину. Включает воду, берет шампунь в руку… Даня вдруг, не отдавая отчета своим действиям, перехватывает шампунь, и Ваня удивленно смотрит, но не готовится отбирать его обратно. Даня снимает с себя джемпер и джинсы. Снимает настолько долго, насколько только может в такой ситуации, снова предоставляя Ване возможность его остановить. Ваня не останавливает. Ваня смотрит, смотрит, смотрит, будто бы в душу заглядывает, но не останавливает. Даня встает в душевую кабинку рядом, теплые струи воды, как нежные прикосновения, опускаются на кожу, и парень прикрывает глаза на пару секунд, чтобы дать себе привыкнуть к температуре. Оказывается, Ваня моется под прохладной водой. Даня не любит такую, но сейчас, когда его тело горит, это как раз кстати. — Можно я… — Даня неловко показывает на шампунь. — Хочешь еще и помыть меня? — Ваня вскидывает брови. — А ты не хочешь, чтобы я сделал это? — Даня лукаво улыбается, чуть наклоняя голову набок. — Может быть, и нет. — Тогда мне уйти? — Даня знает, что зря провоцирует Ваню, но сейчас почему-то до безумия хочется перевести игру наконец в свою сторону. Ваня одаривает Даню осуждающим взглядом, и тот понимает, что это значит. Это значит: «нет». Это значит: Ваня хочет, чтобы Даня остался. Даня выдавливает шампунь в ладони и аккуратно моет Ванину голову, признавая, что ему безумно нравятся темные мягкие пряди, скользящие по ладоням. Не сдержавшись, Даня целует Ваню в шею, заставляя чужую кожу покрыться мурашками, и на ощупь ставит шампунь на полку. Даня целует второй раз уже более ощутимо, а Ваня вздрагивает, шумно выдыхая. Ваня закрывает глаза и отводит голову в сторону, оголяя шею. Даня смотрит за тем, как вода стекает по Ваниной бледной коже, по темным ресницам и волосам, смотрит на изгибы его тела, на то, как мелко дрожат руки. Оставляет на шее засос, чувствуя, насколько сильно возбужден, и несильно толкает Ваню за плечи, заставляя отойти назад и прислониться спиной к стене душевой кабинки. Ваня снова втягивает Даню в поцелуй, скользя руками по бокам и животу, и Даня резко прислоняет ладонь к прозрачной стене, чтобы хоть за что-то держаться. Ваня прикусывает Данину губу, а тот уже сгорает от страсти и желания, плавясь в нежности Ваниных рук. Ваня кладет ладонь Дане на пах, и тот громко стонет, кусая Ванину кожу шеи. Ваня смотрит с недовольством, но не отстраняется, грубо двигая рукой и невероятно трепетно целуя Даню и гладя его по спине. Даня думает, насколько сильно принадлежит Ване, как зависит от него. Ваня забрался ему под кожу, отравил легкие и заполнил их собой, раскромсал на части и собрал воедино. И Даня сходит от этого с ума, Дане нравится это, и Даня отдал бы все, что угодно, чтобы раз за разом чувствовать Ваню внутри своего разума. Даня сжимает Ванино плечо, целует, кусает кожу на шее, оставляет засосы, ощущая, что уже находится на пике. Вцепляется в Ванины волосы, сильнее прислоняя его к стене и сжимая в объятиях. Стонет, кончая, и шумно дышит Ване в изгиб шеи. Только спустя долгие несколько минут Ваня вновь целует Даню в губы, улыбаясь. Отстраняется, неловко подавая Дане гель для душа. — Может, ты… мм, домоешь, ну, меня? Даня искренне смеется, целуя Ваню, и понимает, что счастлив.

***

— Где вы были так долго? — спрашивает мама Лида, накладывая в тарелки Вани и Дани еды. Папа и дед уже доедают свои порции, значит, все-таки не смогли дождаться парней. — В душе, — невозмутимо отвечает Ваня, и Даня вспыхивает. — То есть Ваня в душе, а я домашку делал, — оправдывается он, натягивая улыбку. Дед на другом конце стола почему-то смеется. Родители еще расспрашивают, как все прошло на похоронах Германа, и Даня берет на себя ответственность отвечать на эти вопросы, зная, насколько неприятно Ване поднимать тему Германа. Даже когда однажды Олег заикнулся о том, что хотел бы стать барменом, Ваня чуть ли не выгнал его из комнаты. Пусть Дане немного было жаль Олега, нужно думать, прежде чем говорить, ведь Герман стал для Вани огромной потерей. Всю оставшуюся часть дня Ваня и Даня почти не разговаривают друг с другом, будто бы в ванной между ними и правда ничего не было, занимаясь своими делами. Даня решает задачи по физике и химии на понедельник, а Ваня медленно курит сигареты, громко слушая рок в наушниках. Ваня часто вот так отрывается от жизни и сидит в одиночестве часами, но, наверное, это вполне оправданно: после недавних событий Ваня, по идее, должен еще находиться в шоковом состоянии. Даня очень переживал, что Ваня замкнется в себе после попытки покончить с собой, но, благо, этого не произошло. Конечно, первые несколько дней после операции Ваня почти ни с кем не общался, но после выписки он стал более открытым, чем раньше. Можно было бы даже сказать, что жизнь наладилась, но все-таки ломка — это тоже не самое приятное ощущение. Точнее, омерзительное и выматывающее. Вполне вероятно, что больше ничего подобного с Ваней не будет, ибо прошло довольно большое количество времени с последней ломки. Хоть в это очень хочется верить, нужно всегда быть начеку. Уже ближе к вечеру Даня не выдерживает, решая спросить то, что волновало его последние месяца три. Даня выдергивает из Ваниного уха наушник, и тот, грозно взглянув, обиженно скрещивает руки на груди и безо всякого интереса отворачивается. — Прости, если отвлек, — неловко пожимает плечами Даня, только тогда поймав чужое внимание. — Я хотел спросить… вот помнишь, когда ты меня защитил перед учителем? Ну сказал, чтобы он пошел нахуй, типа. Ваня усмехается. — Конечно, помню, умник. — Я тебе тогда уже нравился? — Чего? — Ну, ты тогда уже понял, что… влюблен? Ваня смотрит удивленно несколько секунд, а потом, подумав, отвечает: — Я это понял в первый день. Увидел тебя и понял. — В первый же день?! — охает Даня. Ваня молча кивает, отбирая назад свой наушник. Дане становится даже стыдно за то, что пока он считал Ваню неуравновешенным придурком, тот уже осознавал свои чувства, боялся, что Даня не примет его таким, каким он являлся. Даня без лишних слов наклоняется и целует Ваню, опуская ладони на чужие плечи. Ваня сначала замирает от неожиданности, а потом отвечает на поцелуй, медленно слезая с подоконника, и прижимается к Дане так, что их бедра соприкасаются. Даня гладит Ваню по шее, прямо там, где красуются еще не до конца заживший ожог и след от удушения. — Хэй, — Даня отрывается от Ваниных губ нехотя, но не отходит ни на шаг. Их дыхание смешивается через приоткрытые рты, руки все еще покоятся на телах друг друга. — Я хотел тебе кое-что показать. Пойдем, родной? Ваня вздрагивает от своего «прозвища», но, только еле заметно улыбнувшись уголком рта, кивает, следуя за Даней. Даня берет с вешалки куртки и просит Ваню надеть свою, а потом, переплетая их пальцы, ведет туда, где все началось. — Ты специально купил лестницу, идиот? — смеется Ваня. Даня, ухмыльнувшись, говорит Ване подниматься наверх, а сам идет за ним, следя за тем, чтобы Ваня случайно не потерял равновесие. Когда они поднимаются на крышу, Ванины зеленые глаза вспыхивают изумлением и восхищением, и Даня думает, что готов на все, лишь бы видеть, как Ваня улыбается от счастья, освещая собой даже ночную темноту. — Давно я не бывал на крышах домов, — с иронией подмечает Ваня. Он целует Даню в уголок губ и присаживается. На край. Как всегда. Даня аккуратно садится рядом и кладет голову на Ванино плечо, присвоив себе его ладонь. Ваня смотрит вдаль, зимний ветер не кажется холодным, и снежинки, заплетающиеся в темных волосах, уходят на второй план, когда их бедра соприкасаются, а Даня вновь целует Ваню, до конца сметая мороз ночи вокруг них. Они целуются под луной, но это ни капли не напоминает историю любви в привычных всем нам мелодрамах. Ваня не психопат, но чувства, которые они испытывают друг к другу, все равно походят на безумие. Это больше, чем страсть, сильнее, чем привязанность. Ваня никогда не скажет Дане: «я люблю тебя», потому что это не так. То, что чувствует Ваня, нужно читать в его изумрудных глазах, нежных прикосновениях, попытках защитить Даню, бесконечном доверии и излишней ревности. Ване не надо говорить: «я люблю тебя». Он уже сказал о своих чувствах в своем «прости», когда чуть не покинул Даню навсегда, в своем «ты прекрасен» и «так я еще никого не целовал». — Ты рад? — спрашивает Даня. Глаза уже слипаются, на часах почти час ночи. — Конечно, я рад, детка, — смеется Ваня, и его слова уносит ночной ветер, и Даня засыпает с улыбкой на лице, прижимаясь к Ване сильнее, не в силах перестать прокручивать в голове его тихое… «Детка».