Kiss or Kill

Это цена, которую платишь. Оставь свою душевную боль в прошлом, избавься от неё. Это просто очередной продукт сегодняшнего дня. Лучше быть охотником, чем добычей. И ты стоишь на краю, посмотри в лицо невзгодам, ведь ты... Рождён для этого. *

Что хуже: потерять человека в один миг или терять его постепенно, видеть, как медленно жизнь покидает его тело? Что хуже: смотреть на страдания человека и для себя понимать, что шансов на спасение нет, или надеяться до последнего, а потом внутри умирать из-за несбыточности желаний? Что хуже: даже не видеть погибшего, не посетив и похороны, или держать бездыханное тело на руках, закрывая стеклянные, ничего не выражающие глаза? Что хуже: чувствовать после смерти горе, скорбь и вытирать соленые слезы по ночам или не чувствовать ничего, кроме удушающей пустоты в пропитанной болью душе? Что же хуже? А, знаете, ничего из этого не может быть хуже или лучше. Потеря человека остается потерей. И неважно, где вы на момент смерти находились, сколько цветов положили на могилу, или как сильно надеялись, что этого не случится. Смерть одна, обстоятельства сути не меняют. Даня знает, каково терять близкого человека. Знает эту удушающую безысходность и всепоглощающее чувство скорби. Но Даня не знает, каково терять свою единственную любовь. Это разные вещи. Проблема лишь в том, что он боится, чертовски боится это узнать. А что? Вы бы не боялись? Что хуже: неизвестность или безысходность? Еще один вопрос без единого ответа. Потому что Даня, например, уверен в смерти Германа, и облегчения это не приносит. А вот выживет ли Ваня, Даня не уверен. И это, видите ли, тоже то еще испытание на выносливость. А хотите отведать еще один непонятный вопрос? Хорошо ли, что Ваня сейчас в больнице? А вот это уже зависит от конечного итога. Если он выживет, то, конечно, хорошо, а если умрет… тогда есть ли разница где? Даня невидящим взглядом смотрит на белую стену больницы, а воспоминания все еще не отпускают мысли. Фрагменты беспрерывно крутятся в голове, смешиваясь в одну палитру чувств: нож в Ваниных руках, воткнутый в грудь, Данин сумасшедший крик, отчаянно рвущийся из горла и нарушающий тишину во всем доме, томный шепот: «нет, Ваня, пожалуйста, не умирай, родной, останься со мной, Ванечка, я люблю тебя, Боже, я так люблю тебя, не покидай меня, прошу, не покидай меня, останься со мной, я люблю тебя, Ваня, держись, слышишь?», пронзительное «вызывайте скорую!» мамы Лиды, первой прибежавшей на крик, мучительно медленно закрывающиеся Ванины зеленые, потемневшие глаза, наполненные страхом, печалью и безнадежностью, чужая алая кровь на Даниных бледных ладонях, гребаные голоса в голове, вторящие о том, что Ване нереально выжить, его такое совсем хрупкое тело, беспомощно лежащее на Даниных коленях. Если Даню кто-то когда-нибудь попросит описать самую кошмарную сцену в его жизни, он промолчит. Не потому, что забудет, нет. Потому, что просто не сможет передать весь этот ужас словами. Даня сидит в больнице уже около двух часов, но его руки по-прежнему в Ваниной крови. У Дани просто нет времени смыть ее, он слишком занят: он грустит. Ну, если, конечно, можно описать словом «грусть» все чувства, разрывающие его душу на части. Врач еще полчаса назад сказал, что сидеть в больнице нет смысла: Ванино состояние улучшится (если это вообще произойдет) минимум через часов шесть, а сейчас доктора отчаянно борются за его жизнь. Даня думает, что расцелует этих людей в случае Ваниного спасения, потому что тот видел, насколько сильно Ваня поранил себя, и какой малый шанс на то, что его зеленые глаза откроются вновь. Родители ушли из больницы еще час назад. Даня не винит их, они здраво оценили ситуацию и поняли, что находиться здесь и только нервировать персонал — глупо. Даня тоже это понимает. Только вот уйти почему-то никак не может. Ваня не стал его смыслом жизни. Ваня стал всей его жизнью. Даня сделал бы все, что угодно, чтобы еще раз услышать это насмешливое «умник», увидеть, как между пальцев привычно тлеет сигарета, или почувствовать частое сбитое дыхание на своих губах. У Дани прекрасная память, и это убивает. Он помнит каждую мелочь: помнит нежное прикосновение Ваниных ладоней к своей спине впервые на крыше, когда Даня еще боялся подниматься туда, но сделал это для того, чтобы попросить у названого брата прощения и убедиться, что он в порядке. Помнит, как Ваня позволил себе объятия в чертовом туалете их чертовой школы после избиения, когда еще все подозревали Ваню в убийстве Матвея. Помнит, как осмелился поцеловать Ваню, прижав к стене психушки. Помнит, как впервые взял Ваню за руку, чтобы вывести его с вечеринки, и боялся отпустить вплоть до приезда такси, тогда еще по глупости не врубаясь, чем были вызваны такие чувства. Помнит, как осознал, что Ваня влюблен в него, когда тот приревновал его к Яне, разгневавшись из-за гребаного поцелуя с ней. Помнит каждый момент, проведенный с ним. И знает, что ничего уже не вернуть. Если бы только Антон и Полина не обрекли своего сына на страдания. Если бы не сделали из него психопата, подсадив на таблетки. Если бы это не случилось, никаких бы трудностей не возникло. Даня с Ваней каждый могли бы проводить вместе, целуясь под крики из ужастиков на ноутбуке, пить кофе вечером и не смыкать глаз всю ночь, каникулы и выходные валяться на кровати, наслаждаясь лишь друг другом. Если бы это не случилось, не было бы ни истории с Матвеем, ни изнасилований, ни сломавшейся еще больше психики из-за больницы, ни убитой кошки, ни похищения. Герман был бы жив. И, наверное, если бы Герман сейчас находился рядом, Дане не было бы так херово. Даня вытирает слезы рукавом рубашки. Герман бы сейчас поддержал его, развеселил, обнял, лучезарно улыбнулся и убедил в том, что все будет хорошо. Возможно, Герман бы вернул Даню к жизни. А может, его слова бы не сработали. Мы все равно это не узнаем. Германа больше нет. Даня на негнущихся ногах бредет в туалет, чтобы никто не заметил его слез. Из груди уже рвутся всхлипы, и парень закрывает рот рукой, пачкая губы Ваниной кровью. Забегает и опирается руками на раковину. Его трясет и рвет несколько минут. Живот сводит, и Даня уже не сдерживает рыданий, сползая по стене на пол. Упирается головой в острые колени и сидит так минут десять, пытаясь отдышаться. В голове вдруг раздается голос Вани. «Успокойся, блять, Даня». «Успокойся». И Даня успокаивается. Ради него. Ради Вани. Включает воду и смывает с рук кровь, стараясь не смотреть на свое отражение. Боится вместо себя увидеть ходячий труп. Если бы Ваня сейчас возник рядом с ним, то не одобрил бы все это. Сказал бы, что вот так сидеть и лишь мучить себя, не жалея собственной психики, абсолютно бессмысленно и неразумно. Даня в том, как холодно и объективно Ваня всегда оценивает ситуацию, завидует ему: Ваней всегда руководствует ум, Даней — чувства. Наверное, поэтому Даня решает уйти. Ваня хотел бы, чтобы Даня ушел. Даня выходит из больницы, сразу кутаясь в теплую зимнюю куртку сильнее. Через пару дней наступит декабрь, а затем уже Новый Год и каникулы. И Даня думает, что тридцать первого числа, независимо от того, выживет Ваня или нет, тот сможет назвать этот год лучшим. Ваня сделал его таковым. Пусть буквально за несколько месяцев Даня умудрился разочароваться в родителях, напиться до обморока, подраться с Ваниным насильником, видеть смерть своего друга, пробираться в психушку, осознавая, чем это может обернуться, побывать в заложниках, чуть не утонуть в ванной и не сдохнуть от Ваниного ножа, все эти события перекрывает одна лучезарная Ванина улыбка, интимно подаренная лишь Дане. Даня заходит домой и сразу же бредет на кухню, догадываясь, что родители там. И не ошибается. Когда он замечает плачущих матерей, Антона, апатично смотрящего в одну точку, и папу Лешу, вырывающему из рук деда алкоголь, у Дани падает сердце. Неужели врач уже позвонил и сказал, что Ваня умер? Почему у Дани пропадает надежда так скоро? У парня подкашиваются ноги, и он держится за дверной косяк, чтобы не свалиться. С презрением смотрит на маму Полину и папу Антона, на своих родителей, и злость берет верх над печалью. Это они виноваты. Они виноваты во всем! — Он умер? — Данин голос режет тишину. — Нет… нам еще не звонили, Данечка. Но… ты сам все понимаешь, — отвечает мама Лида. Даня прикусывает язык, этому он научился еще в подвале, где их держали на мушке, чтобы препятствовать своим чувствам. Да, конечно, он понимает. Прекрасно понимает, что Ване, скорее всего, не дожить до завтрашнего дня. Но Даня не хочет мириться, хочет надеяться до последнего. Внезапно он за несколько шагов подходит к маме Полине, небрежно дергая ее за локоть. — Что ты ревешь?! — рявкает он. Грудь уже горит от ярости. — Это вы довели его до такого состояния! Вы, блять, врали всем… и все считали его психом из-за вас! Мама Полина всхлипывает, прячет лицо в ладонях, но Даня не чувствует к ней жалости. Насколько слаба, насколько омерзительна эта женщина сейчас в его глазах. — О чем ты говоришь, Дань? — спрашивает папа Леша, и Даня усмехается: они ведь не знают. Конечно, не знают. Что ж, настало время правды. — Ваня не болен, — начинает Даня, но останавливается, сжимая руки в кулаки. Слова даются с огромным трудом. — И Ваня в девять лет не совершал убийства, про которое вам, наверно, уже известно. Это сделал папа Антон, а потом, воспользовавшись Ваниной потерей памяти из-за стресса, повесил на него преступление и отделался от тюрьмы. — Это правда?! — восклицает мама Лида. Ее голос дрожит. Она, папа Леша и дед довольно сильно привязались к Ване, и Даня уверен: им больно это слышать. Каждому человеку больно слышать, как он осуждал кого-то за ошибки, которые тот не совершал. И только в этот момент Даня осознает весь смысл того, что Ваня здоров. Это означает, что ему нужно всего лишь слезть с таблеток, и тогда их жизнь может измениться. Слезть с них будет, несомненно, трудно, необходимо терпеть ломку и страдать от желания принять их, ведь препараты имеют наркотическое влияние, но все равно есть шанс, что Ваня еще способен зажить как нормальный человек. Если только он, конечно, выживет. — Вы не понимаете!!! — восклицает папа Антон, резко поднявшись со своего стула. — Я делал так, как было лучше для всех! — Лучше для всех? — Даня не сдерживает смешка. — Да ты испортил Ване всю жизнь! — Нет! Если бы я не повесил убийство на него, меня бы забрали в тюрьму, а Полина бы не потянула содержать Ваню так, как содержал его я. — Да ему не сдались твои гребаные деньги! — Из-за моего вранья у него был отец. — Ты не был отцом, — Даня отрицательно мотает головой. — Ни биологическим, никаким. Разве Ване нужен был такой отец, который даже не поверил ему, не забрал из психушки, хотя там его, черт возьми, насиловали! — Данечка! — ужасается мама Полина. — Мы ведь не знали… — Да не надо, — вдруг прерывает ее мама Лида, грозно окинув всех взглядом. — Вы все могли проверить. Но не сделали этого. Раньше я не понимала, как вы могли… Сейчас понимаю. Вы тираны, и я больше не останусь с вами в одном доме. Как только все закончится, мы заберем Даню. Даня сглатывает при этом «как только все закончится». Даня прекрасно понимает, что это означает: «как только мы будем уверены, что Ваня мертв». — Я давал Ване все… — снова говорит папа Антон, но Даня уже не в силах это слушать. — В психушке Ваню держали в более жестких условиях, чем остальных, — говорит он. — Конечно, не без вашей помощи. На так называемых процедурах ему включали записи с романтикой и давали таблетки, из-за которых блевать охота. А потом… — Даня не сдерживает слез. Он всхлипывает, становится нечем дышать. — Потом он к вечеру возвращался в комнату, и Саша насиловал его. И это повторялось, повторялось, повторялось! — Даня уже рыдает, его руки дрожат. — Мы думали, что Ваня врет нам!!! — орет папа Антон, с грохотом пиная ногой стул, на котором сидел несколько минут назад. — Мы с Полиной не думали, что наш обман зайдет так далеко. Мы пытались защитить всех от Вани. И тебя, Данил, тебя в первую очередь! — Почему вы только и делали, что ограждали людей от него? — Даня говорит намного тише, его трясет. — Говорите, он психопат? Ладно. Но вы никогда не задумывались, что психопатов в первую очередь нужно защищать от них самих?! Эти люди больше, чем кто-либо другой, склонны к саморазрушению. — Мы пытались! — снова пытается оправдаться мама Полина, и Даня не выдерживает: — Вы убили его!!! — произносит с надрывом, глотая слезы. — Вы… — всхлипывает, — вы виноваты… Вы никогда не любили его… А вот я любил и люблю! И поэтому… поэтому… — Данька… — папа Леша обнимает его за плечи. — Поэтому… разлучили нас. А я… я… пытался. Я правда… — говорить нет сил. Даня утыкается лицом в кофту папы Леши, поддаваясь эмоциям. Наверное, Ваня бы сказал, что Даня ведет себя как слабак. Но Вани здесь нет. И, вероятно, больше не будет. Даня чувствует, как мама Лида тоже обнимает его, кладя голову на плечо. Так они втроем стоят не меньше десяти минут, и Даня знает: вот его настоящая семья. Вот Ванина настоящая семья. И Даня уверен: будь Ваня здесь, он согласился бы с ним.

***

Даня бесшумно заходит в Ванину комнату, аккуратно закрывая за собой дверь, чтобы никто не заметил его. Хотя в такой предосторожности нет смысла, Даня не хочет, чтобы сейчас кто-то начал задавать ему вопросы по поводу того, что он здесь делает. Ванины вещи разбросаны повсюду, ножи валяются на полу, будто бы парень что-то усердно искал перед тем, как выйти отсюда. Но Даня знает, что это не так. Скорее всего, в тот момент, когда Ваней овладело безумие, он старался успокоиться, может, вновь поранить себя, как он делал ранее, но тогда уже не было времени, было слишком поздно, потому Ваня, не сдержавшись, отправился в Данину комнату, чтобы совершить задуманное и освободиться от чувств, вызываемых их с Даней близостью. Ваня понимал, что на грани срыва, когда попросил Даню держаться от него подальше, поэтому, наверное, и ушел в свою комнату, чтобы не возникло соблазна добраться до Дани. Впрочем, такое уединение несильно помогло. Ваня все равно решил убить Даню. И только в один миг, когда осознание на несколько секунд вернулась в его голову, Ваня решил: если сейчас он не сделает что-нибудь, то причинит Дане вред. Чтобы этого не случилось, Ваня полностью закрыл для себя такую возможность, предпочтя лишиться жизни самому, нежели лишить ее Даню. Даня понимает его. Будь он на Ванином месте, сделал бы то же самое. В комнате Даня садится на пол, вдыхая запах мяты и сигарет. Он чертовски соскучился по Ване, и Даня представить не может, как проживет вот так без него всю оставшуюся жизнь. Даня поднимается и подходит к полке, где небрежно разбросаны таблетки. Парень со злостью сжимает кулаки, а потом берет пакет, сгребает все препараты туда и несет на помойку. Ване больше они не понадобятся. Независимо от того, живой он вернется или мертвый. Когда Даня возвращается, он замечает на столе блокнот, который Ваня так усердно скрывал от него. Однажды Ваня сказал, что благодаря записям в нем, пытается прийти в себя. Даня знает, что брать чужие вещи без спроса — верх невежливости, но гарантия на то, что Ваня вообще как-то сможет проверить это, слишком мала, чтобы переживать. Даня проводит кончиками пальцев по черной обложке, осознавая, что буквально несколько дней назад Ваня вот так же держал этот блокнот в руках. На глаза опять наворачиваются слезы. Даня открывает блокнот. Большинство страниц просто исписаны словами, которые в хаотичном порядке разбросаны на бумаге, накладываются друг на друга, что разобраться в чем-то очень сложно. Даня несколько раз видит свое имя, а еще больше повторяющееся «умник, умник, умник», и это вызывает слабую улыбку. Когда Даня в очередной раз перелистывает и оказывается на последней странице, то останавливается, и его дыхание невольно учащается. Впервые Даня здесь видит полноценный рисунок, а не наброски, и парень уже не сдерживает слез, догадываясь, что Ваня изобразил это в эту ночь, ставшую для них роковой. На рисунке Герман. Герман с закрытыми глазами, пробитой головой и кровью на запутанных волосах. Герман, лежащий в гребаном черном мешке у Ваниных коленей. Даня захлопывает блокнот. Он обхватывает себя поперек живота, судорожно дыша через рот. Перед глазами все еще стоит Ванин рисунок. Герман на нем такой красивый… и мертвый. Даня опускается на Ванину кровать, утыкаясь лицом в подушку, пропахшую Ваниным шампунем, подтягивает к себе ноги, сворачиваясь калачиком, и медленно успокаивается, будто бы ощущая рядом Ванино присутствие. Веки невольно тяжелеют, и Дане удается подремать минут двадцать. После недолгого сна становится немного лучше, воспоминания, не дающие покоя, чуть притупляются. Даня бредет на крышу. Это единственное Ванино место, которое он по-настоящему любил. Когда Даня поднимается, он чувствует, будто бы сейчас должен увидеть, как Ваня все так же сидит на самом краю, куря сигареты и болтая ногами в воздухе. Однако видит Даня только пустоту. Он присаживается, свешивая ноги вниз, и невольно вспоминает, как они с Ваней сидели здесь в обнимку, целовались и смотрели на мерцающие звезды, ощущая свободу от всего этого гребаного мира. Даня инстинктивно тянется рукой влево, где обычно всегда сидел Ваня, чтобы найти его ладонь, но тут же одергивается, вспоминая, что рядом никого нет. Никто не шутит саркастично, не обнимает одной рукой за плечи, всегда без лишних вопросов видя, как Даня замерзает, не пускает сигаретный дым ему прямо в лицо, смеясь и сразу же целуя, когда Даня закашливается. О Ване напоминает все: и легкий ветер, всегда путающий Ванины мягкие темные волосы еще сильнее, и рассвет солнца, который так любил встречать Ваня, но часто ворчал из-за того, что ему приходилось класть Даню на себя, ибо тот к рассвету уже засыпал, чуть ли падая прямо в обрыв. Даня впервые сидит здесь один, и ему каждый раз кажется, что, поверни он голову, он вновь увидит улыбающегося Ваню, указывающего ему на звезды. Как много Даня потерял. Как много. В кармане джинсов вибрирует мобильник, и Даня вздрагивает от неожиданности. Он вынимает телефон и видит звонок от неизвестного номера. Отвечая, Даня почему-то сразу знает, чей голос услышит через несколько секунд.

***

— Привет, — здоровается Олег, как только Даня присаживается на скамейку рядом с ним. — Спасибо, что согласился встретиться, чувак. — Все нормально, — пытается улыбнуться Даня, но почему-то никак не получается. Он уже успел Олегу рассказать по телефону, что Ваня в больнице, потому Олег тоже выглядит каким-то подавленным. Ну или Дане кажется. — Где ты сейчас живешь? — Герман… — Даня шумно выдыхает, слыша имя бармена. — Он дал мне адрес «Иксов». Я успел там познакомиться с парнями. Неплохие так ребята, кстати. — Хорошо, — кивает Даня. Каждое слово дается с трудом. — Ваня… он… — Не надо, — обрывает Даня, резко оборачиваясь и смотря на Олега в упор. О Ване Даня готов разговаривать лишь с Германом, но такой возможности у него, естественно, нет. — Я обязан вам за то, что вы выпустили меня из дурки, — пожимает плечами Олег. — Нет. Ты достаточно сделал. Спас нас. Спасибо. Олег только отмахивается от благодарности. — Я помню Ваню двенадцатилетним, — вдруг выдает Олег. — Что?! — Я уже был в психушке, когда Ваню привезли туда, — объясняет он. — И… Алекса я тоже помню. Даня ведет плечом, морщась при упоминании вариации имени этого урода. — Конечно, я могу тебе рассказать о том, как я, сидя в соседней палате, сходил, блять, с ума, слушая скрип кровати и Ванины крики, но рассказать я хотел не это. Даня прикрывает глаза. Вспоминать Сашу хочется меньше всего. — До прибытия Алекса Ваня был таким невероятным, — Олег улыбается с легкой ностальгией. — Один раз на обед садиться было некуда, и я решил подсесть к нему. Но он тогда был совсем ребенком, я предполагал, что он только отшатнется от меня. — А что было? — Что было? — Олег усмехается. — Я спросил Ваню, не боится ли он меня. А он сказал, мол, я вроде ничего такой, симпатичный, зачем меня бояться. Даня смеется: — Так и сказал? — Именно! — Олег разводит руками в стороны. — Знаешь, как я охуел в тот момент. — А что ты ответил? — спрашивает Даня с улыбкой. В душе становится немного легче. — Да не помню уже, Дань. Но потом я что-то, опять же, за обедом назвал его малышом, он такой милый был, беззащитный. Так он за это чуть не врезал мне. — Похоже на Ваню, — хохочет Даня, сожалея о том, что не знал Ваню тогда. Может, если бы они были знакомы, сейчас бы не стало все так печально. — А после приезда Саши Ваня перестал себя так вести? — Саши? — хмурится Олег. — Алекса, то есть, — исправляется Даня, совсем забыв, что Олег знает лишь Сашино прозвище. — Ох, тогда Ваня вообще всех начал игнорировать. Не буду описывать тебе, как он тогда выглядел, просто… не надо. — Ладно, — кивает Даня. И вдруг добавляет: — Но все-таки Ваня был забавным. — Точно! — кивает Олег, по-дружески ударив Даню по плечу. Теперь Даня смутно понимает, почему Олег так понравился Ване. Олег чем-то напоминает Германа.

***

Когда Даня возвращается в больницу, время близится к полудню. Он прождал уже более пяти часов, поэтому все остальное время желает просидеть здесь. Даня съеживается от осознания, что за дверью, буквально в нескольких метрах от него, лежит Ваня, отчаянно борясь за свою жизнь. Даня сжимает все влажные от пота ладони в кулаки. Остается только надеяться. Сейчас от Дани не зависит ничего, и это пиздецки пугает. Но почему-то после разговора с Олегом становится легче. Теперь Даня точно знает: даже в случае Ваниной смерти, останутся те люди, которые будут помнить Ваню не как душевнобольного (сам Ваня так однажды выразился), а как хорошего человека, который умел любить и искренне помогать людям, заслуживающим этого. Не так важно, в какое время, при каких обстоятельствах и в каком возрасте умирает человек. Важно, какую жизнь он прожил. Возможно, для большинства людей Ваня в памяти навсегда останется неуравновешенным социопатом, не способным на чувства, но намного ценнее этих грязных слухов правда, живущая в глубинах Даниной души. И если кто-то через десятки лет попросит Даню немного рассказать о его первой и, скорее всего, единственной любви, он ответит только то, что Ваня стал самым невероятным человеком, которого Даня когда-либо знал. И это не изменится. Ни через пять лет, ни через пятьдесят. В этом Даня уверен из-за чего-то на все сто. Когда из кабинета выходит врач, взявший на себя ответственность за Ванину жизнь, весь в крови и в собственном поту, Даня затаивает дыхание. Все происходит как в тумане. Даня молча встает со своего места, ловит взгляд врача и беспомощно поднимает одну руку вверх. — Данила Иванов? — спрашивает доктор, и Даня судорожно кивает. — Хорошо, что Вы уже здесь. А дальше произносит ту фразу, которая заставляет сердце Дани вновь забиться быстрее, а слезы невольно потечь из глаз. — Можете не волноваться. Состояние пациента нормализовано. Он будет жить.