На краю империи

      Утро субботы было любимым временем Аристарха. Он просыпался пораньше, чтобы насладиться тишиной квартиры, которая только в эти часы и ощущалась как дом. Можно было спокойно пить кофе и курить в окно, что вообще-то возбранялось отцом, но ни он, ни Юлия по выходным раньше полудня не поднимались.       Идиллия сегодняшнего утра разрушилась звонком в дверь. Аристарх в это время, закрывшись в ванной, сосредоточенно клеил пластырь на заживающий порез, так что не смог выйти сразу. В коридоре послышались тяжёлые шаги отца, его недовольный голос. Потом всё затихло.       Аристарх вышел, прошёл по коридору и остановился в дверях кухни. За столом сидел Николай. Видимо Хаксарову не сразу удалось совладать с лицом и не выказывать страх, потому что мужчина усмехнулся и сказал:       — Не по твою душу.       Подавив желание развернуться и уйти (позорно сбежать), Аристарх прошёл в кухню, даже выдавил вежливую улыбку:       — Доброе утро.       — Кому как.       — Чай, кофе? — гостеприимно предложил он.       — Нет, — холодно ответил гость.       «Всегда пожалуйста», — одними губами проговорил Аристарх, отвернувшись к шкафу. Он достал себе чашку, поставил её под носик кофемашины, нажал кнопку, чтобы добыть из неё то, что по мнению создателей аппарата было двойным эспрессо. От шума резко заработавшей кофемолки Хаксаров вздрогнул, за что мгновенно возненавидел своё тело. Благо стоял он за спиной Николая и тот, возможно, ничего не заметил. За окном мир окрасился в тревожно-синий цвет предрассветных сумерек. Аристарх поднялся на носочках, выглядывая вниз, выискивая взглядом два чёрных джипа, но было видно только занесённые за ночь снегом машины соседей.       — Погода — дрянь, во двор не заехать, — не оборачиваясь сказал Николай, давая понять, что все действия парня он чует жопой.       Аристарх обернулся, пробежался взглядом по спине раннего гостя. Он был в гражданском — вытянули на работу с утра и очень неожиданно. Вместо форменного «грома» без опознавательных знаков на нём была лёгкая кожаная куртка. На спине красовался жёлтый предупредительный знак «не влезай убьёт». Позлорадствовать по этому поводу Аристарх не успел — кофемашина закончила шуметь, и стало слышно отца, разговаривающего по телефону. По интонации было ясно — на том конце дядя Женя:       — Как дашь отмашку, так сразу, у меня готово всё, — Александр Алексеевич встал в дверном проёме, глядя на Николая. — Из школы брать совсем некрасиво получится, время теряем.       Аристарх взял свою чашку, поднёс к губам, мысленно примерился к весу — достаточно ли, чтобы разбить о голову Николая и вырубить его? Однозначно, нет. Но если попасть прямо по затылку? Он уже окинул взглядом открытые поверхности — ножа на них не было. Отец устало потирал переносицу, он всё ещё говорил по телефону, но Аристарху показалось, что обращаются к нему:       — Тебя вот вообще ничему жизнь не учит, — Александр Алексеевич зыркнул на сына, развернулся и вышел. — Соловью крылышки давно пора было подрезать, — разговор было слышно и отсюда, но Аристарх прошёл от окна к двери, чтобы не пропустить ничего важного, и чтобы Николай больше не находился на пути к отступлению. — Надо было сразу его щенка у себя держать, это я понимаю — залог. А теперь что? Доброта твоя в могилу меня сведёт, Жень, что без меня делать будешь? Давай, я принимаю.       Зашумел факс. Аристарх мысленно прослеживал шаги отца из гостиной в спальню, тишина, стук металлической дверцы сейфа, шаги из спальни в кухню до стола. Аристарх обернулся, перед Николаем теперь лежали ключи и свёрток бумаги. Отец открыл стеклянный шкаф, вытащил виски и назвал Николаю адрес Рен-Соловински. Аристарх в это время разбавлял горький кофе водой из чайника. Рука дёрнулась, чашка перевернулась, тёмная жидкость полилась на кухонную поверхность. Отец посмотрел с отвращением:       — Николай, у тебя там лишнего места для особо рукожопых не найдётся?       — Багажник, — с готовностью выдал мужчина.       Пролитый кофе капал со стола на носки Аристарха. Отец раздражённо произнёс:       — Вали в школу.       Инстинкты Аристарха велели уйти как можно скорей, но рациональная часть заставила остаться и услышать побольше. Он вытирал пролитый кофе намеренно медленно. Отец запил утренние таблетки утренним виски. Аристарх, как всегда, наблюдал за этим затаив дыхание, выжидая. Краем глаза он отметил тот же взгляд у Николая. Уходить на задание мужчина не спешил, а на вопросительный взгляд начальника по этому поводу сказал:       — Евгений Вадимыч сказал до вечера ждать.       — Евгений Вадимыч! — заорал Александр Алексеевич, ударяя пустым бокалом о поверхность стола. — Ты на меня работаешь или на него?       Николай не ответил, расценив этот вопрос как риторический — он работал на Фонд. Отец продолжил спокойнее:       — Где ты его вечером искать будешь? Соловей не просто так проебался со временем в прошлый раз: проверял, сука. Эй, — отец окликнул Аристарха, который всё ещё вился рядом. — Ты когда Соловья выслеживал, сына его видел?       — Нет, — Аристарх отрицательно покачал головой, он был настолько бледный от страха, что не покраснел бы и при всём желании.       Отец взял со стола копию документов, прочёл:       — Каиль Рен-Соловински. В твоей школе учится.       Парень пожал плечами:       — Не в моём классе, не знаю...       — Толку от тебя... — отец разочарованно отмахнулся рукой. — Иди уже! И ты, — это он сказал Николаю.       Уже за дверью своей комнаты Аристарх слышит заботливые дополнения отца к заданию:       — Это общага, давайте потише там, час ранний. И поаккуратней с пацаном. Женя рассчитывает, что Соловей за ним прилетит, — судя по насмешливой интонации, отец уж точно в это не верит.       Аристарх напяливает первые попавшиеся под руку шмотки, суёт ноги в кроссовки, впихивая пятки уже на ходу. Ждать лифт кажется непозволительной роскошью, и Аристарх впечатывается в двери общего балкона, спускается по пожарной лестнице, перепрыгивая ступеньки, напяливая на себя пальто, долго не попадая рукой в рукав. Он вылетает из подъезда и жмурит глаза. Синева первого снега слепит и, кажется, оглушает. Или у него просто звенит в ушах? Аристарх игнорирует это, игнорирует панику, игнорирует сковывающий страх, облепляющий ноги тягучей слизью, словно в кошмарном сне. Взяв противоположное от школы направление, Хаксаров через соседний двор выбегает на аллею и со всех ног пускается в сторону метро — к дому Рен-Соловински.       От частого дыхания рвёт горло, свежий снег забивается в кроссовки, обжигая щиколотки холодом. Путь в таком темпе должен занять не больше пяти минут, но Аристарху кажется, что он движется недостаточно быстро. Он пытается успокоить себя тем, что джип с головорезами фонда тащится по утренним пробкам, по заснеженным дорогам, крутится во дворах, но получается плохо. Размышления о разумности своих действий он пресёк, когда поставил перед собой цель, лишая себя возможности отступить.       Он ведь обещал.       «Никто, кроме меня, не имеет право сажать этого придурка на цепь!»       Восьмиполосный проспект Космонавтов Хаксаров перебегает перед звенящим трамваем. Нет времени смотреть, какой и где там горит сигнал светофора. В арку дома, в открытый подъезд (домофон здесь вырезали и вынесли, как только поставили), на третий этаж по тёмной лестнице. Аристарх запинается о ступеньку, падает, встаёт, бежит дальше. Он колотит в дверь, надеясь, что Рен уже проснулся, и его не придётся вытягивать из постели. В груди о рёбра колотит сердце. Пока он беспрестанно стучит, замечает дверной звонок, нажимает, но тот не работает.       «Может он уже ушёл? Может они уже побывали здесь? Я опоздал, опоздал, опоздал!» — каждое слово — удар по двери. Из соседней комнаты высовывается бритоголовый мужик в тельняшке и советует по голове постучать, люди спят вообще-то, ненормальный, блять. Хаксаров полностью согласен — ненормальный. Какого чёрта он сюда припёрся? Если Николай увидит его, быстро сложит два и два. И если за Каилем мог прибежать его папочка, то Аристарху со своим после такого лучше не видеться вообще. Никогда. Он со злостью пинает дверь, отходит к лестнице, прислушивается — никого, тихо. Хаксаров собирается подняться на пролёт выше, чтобы выглянуть из окна во двор, когда дверь в комнату Рен-Соловински открывается.

***

      Придирчиво оглядев так и не сошедший до конца синяк под глазом, не зажившую губу и новые ссадины на лице, Каиль даже порадовался, что батя задерживался. Необходимость объяснять свой внешний вид откладывалась. Будто за несколько часов синяки бы сошли, а раны затянулись. Лёгкий укол обиды от того, что батя опять не приехал в назначенное время, Каиль запихал куда поглубже. Он не соскучился, вовсе нет, ему просто нужно было сделать новую симку. В конце концов, вся прелесть жизни с отцом заключалась в том, что большую часть времени его не было дома.       Каиль решил, что в школу он сегодня точно не проспит. Пусть батя приедет и увидит, что он вполне себе способен жить один и его не нужно отправлять домой к матери. Спиды в крови всё равно не давали уснуть всю ночь и заставляли занять чем-нибудь руки, так что Каиль прибрался в комнате. Даже пол вымыл! Хотел ещё накупить продуктов, но не нашёл рядом ни одного круглосуточного магазина, кроме киоска с алкоголем и сигаретами. Зато нашёл аптеку и купил три упаковки презервативов. Мягкий снег хрустел под ногами и всё ещё падал с неба крупными хлопьями. Каиль собирался после уроков извалять Рыжего в сугробе, когда тот продует ему в баскетбол.       Времени до школы оставалось ещё дофига, а заняться было нечем, так что Каиль сделал немыслимое — домашку. Он был уверен, что батя приедет под утро, но он не приехал. Тем лучше. Теперь он сможет зайти в магазин после школы, набить холодильник продуктами и даже приготовить что-нибудь.       Кинув отключенный телефон и пачку презиков на самое видное место, Каиль осматривает комнату ещё раз, выходит и в плечо ему тут же прилетает кулак. Каиль выдёргивает наушники, оборачивается, и на него с криками набрасывается Рыжий:       — Какого чёрта ты не открываешь?       — Какого чёрта ты здесь делаешь? Не слышал, — Рен демонстрирует свисающие затычки, в которых только что орал Фео, а теперь из динамиков доносится сдавленный шум.       Аристарх смотрит на них с ненавистью:       — Нахуй тебя и твою музыку! — он раскрытой ладонью бьёт Рена в грудь, хочется наорать на него, задушить этими же наушниками, но сейчас не время. — Закрывайся и валим, — торопит он и делает шаг в сторону лестницы.       — Пиздец ты нервный с утра, — замок не поддаётся с первого раза, всё потому что Рыжий орёт под руку и бесит этим.       — Пиздец ты тормозишь с утра! Быстрее! — Хаксаров чуть ли не прыгает на месте, ему никогда не было так страшно, и виноват в этом Рен.       — Чо такое? Тебя аж трясёт.       Хаксаров двумя руками хватает его за ворот. Тащить упирающегося Рен-Соловински он не в силах, так что насколько может понятно пытается объяснить:       — Твой папаня задолжал фонду партию героина, а тебя сейчас заберут в качестве залога, так что заткнись и делай, что говорят. Всё ещё хочешь убить моего отца? Сейчас самое время. Идём!       Каиль пытается переварить информацию и сей процесс красноречиво отражается на его лице. «Фонд, героин, залог, чо за бред?!»       — Ты под чем? — он обхватывает голову Хаксарова двумя руками, выглядит тот совершенно неадекватно, ощущение такое, что сейчас разревётся. — Ладно, пойдём, — да Каиль что угодно сделает, только бы не видеть Рыжего таким.       Хаксаров хватает Рена за руку и тянет за собой. Они успевают сделать всего несколько широких шагов, и у выхода на лестничную площадку сталкиваются с Николаем и ещё двумя. Шаги их беззвучны, движения быстры. Парней скручивают за секунды. Каиль вырывается, но руки сзади уже сцеплены наручниками. На Аристарха браслетов не хватает, Николай прижимает его лицом к стене и удерживает за локти. Хаксаров хочет кричать, но голосовые связки не слушаются, не получается извлечь ни звука. Зато Каиль орёт на всю секцию:       — Сука, пусти его, бля, — он виснет на руках, удерживающих его, и пинает мужчину, вжимающего Рыжего в стену.       Мужик в тельняшке из соседней комнаты выходит уже с явным намерением заткнуть расшумевшихся соседей физически, но, увидев происходящее, резко передумывает и останавливается в дверях.       — Город Без Наркотиков, — официально произносит Иоанн, — спецоперация. Всем оставаться на местААХ! — последнее он выкрикивает, потому что Каиль умудрился вывернуться и зарядить коленом по яйцам.       Спирид вздёрнул парня, Николай поднёс боевой нож к горлу Аристарха, обращаясь к Каилю:       — Сейчас очень спокойно идёшь с нами, и никто не пострадает.       Рен перестаёт вырываться, сжимает губы, тяжёло дыша и злобно глядя на нож. Его под руки уводят вниз по лестнице. Николай, железной хваткой удерживающий Аристарха, идёт позади:       — Всё же есть от тебя толк, да? — тихо говорит он Хаксарову.       В машине сразу находятся вторые наручники, которыми Аристарха приковывают к ручке над дверью. На заднем сиденье вчетвером тесно. Один Спирид занимает половину пространства, вжимая Хаксарова в дверь справа. Руки у Каиля сцеплены за спиной, и на поворотах он не падает только потому что зажат между Иоанном и Спиридом. Николай на пассажирском, Григорий за рулём. Машина мчится по дороге вдоль сосновых лесов и покрытых снегом частных домов.       — Куда вы нас везёте? — спрашивает Каиль, когда они поворачивают на Изоплит, и дорога становится совсем узкой, а вокруг остаются только кусты и лес вдалеке.       Ему, конечно, не отвечают.       — Эй, — он пинает водительское сиденье перед собой, — куда едем, блять?       — Вырубите его там, — Григорий отстраняется от спинки, прижимаясь к рулю.       — Нельзя, — отзывается Николай, — было велено холить и лелеять.       Аристарх, упирающийся лбом в подвешенные руки, выглядит печально и задумчиво. Каиль продолжает пинаться уже из вредности. Машину заносит.       — Мы сейчас или в кювет улетим, или я ему лично ноги переломаю, — рявкает водитель, с ненавистью глядя на парня в зеркало заднего вида.       Николай оборачивается на сиденье, отвлекая Рен-Соловински на себя:       — Едем в реабилитационный центр Фонда, — он звучит так, будто говорит с ребёнком. — Будешь там торчать, пока твой папка не одумается и не вернётся за тобой. Или придумают, как тебе возмещать ущерб им нанесённый.       — Представляешь, какие у них там суммы? — подаёт голос Иоанн. — На органы продать и то... — он косо оглядывает Каиля, будто подсчитывая в уме стоимость его внутренностей, и заключает, — с дюжину таких надо.       — Охуели? Это, блять, похищение, вы не можете... — Каиль наклоняется вперёд и с надеждой смотрит на Рыжего, — они же не могут?       Аристарх с силой зажмуривается, не решаясь посмотреть Рену в глаза.       — Вообще-то, — Николай достаёт из внутреннего кармана сложенные бумаги, — мы тебя на лечение закрываем, по просьбе твоего законного опекуна, — он читает с копии договора, — Соловински И.О.       Каиль отталкивается от спинки, просовывает голову между передними сиденьями, пытаясь разглядеть бумаги. Николай даже услужливо листает страницы, слишком быстро, чтобы что-нибудь прочесть.       — Я вот думал Хаксаров как отец не очень, но твой и его переплюнул — практически продал сына в фонд, — Николай смеётся, и это не самый приятный смех.       — Бред, какое лечение... — Каиль всё ещё нихуя не понимает. — Метамфетамин — не наркотик.       — Уууу! — задорным хором тянут четверо мужчин.       — Ты, смотри, Евгению Вадимычу такое не заяви, — весело советует Иоанн, — а то он будет очень рад тебе обратное доказать.       Каиль, наконец, ловит глаза Аристарха, но в них такая густая смесь злобы и отвращения, что он сам отводит взгляд.       Григорий специально даёт по тормозам, так что Рен подлетает вперёд, пытаясь удержаться плечом за сиденье, а потом падает назад на Иоанна, тот отпихивает его на Спирида и уже второй раз спрашивает, почему мелкого не кинули в багажник.       — Не пошли бы вы все нахуй, я ничего не подписывал и никуда не поеду, блять!       Пинки Каиля по водительскому сиденью приобретают большую мощь с каждым словом. Нога соскальзывает, и он попадает по руке, лежащей на переключателе передач. Григорий решительно сворачивает на обочину со словами:       — Пизда тебе.       Николай жестом велит ему успокоиться и ехать дальше, поворачивается, обнимая спинку кресла, и обращается к Спириду:       — Этому, — он указывает кивком головы на Аристарха, — ногу сломай.       Мужчина с неожиданной для его комплекции быстротой закидывает себе на колено ногу Хаксарова, разворачивая парня на сиденье, просовывает его стопу себе под мышку, и одним точным движением ломает лодыжку. Рен-Соловински даже не успевает вставить свои бессмысленные протесты, их перебивает крик Хаксарова. Николай довольно скалится, наслаждаясь реакцией:       — Вот поэтому малой не в багажнике, — объясняет он Иоанну.       Рен-Соловински яростно толкается плечами, и Николаю приходится схватить его за ворот, чтобы обратить на себя внимание:       — У него ещё вторая нога цела, а руки вообще одно удовольствие ломать, начиная с пальцев. Так что рот закрой и сиди тихо, — он откидывает Рена назад, — приедем скоро.       Николай усаживается обратно и, уже глядя на дорогу, притворно вежливым тоном интересуется:       — Аристарх Александрович, чего притихли?       Спирид скидывает с себя дрожащие ноги Хаксарова, вызывая ещё один крик. Каиль вжимает голову в плечи и старается рычать как можно тише.       — Размышляете, как Александр Алексеич будет рад вас видеть в сложившихся обстоятельствах? — продолжает Николай. — Может Вас где-нибудь в лесу пристрелить, пока начальство не подъехало? Соглашайтесь, пока я добрый.       Хаксаров тяжело дышит, пытаясь унять дрожь. Сесть так, чтобы не опираться ни на что сломанной ногой, не получается. От великодушного предложения Николая он мысленно отказывается. Нет уж, он всё вытерпит и спляшет на каждой безымянной могиле, даже если придётся делать это на костылях. Решив, что лучшего момента ему не предоставят, Аристарх наклоняется вперёд к Николаю, насколько позволяют наручники, и говорит тихо, но очень чётко:       — Размышляю, как Александр Алексеевич будет рад узнать, что ты его жену трахаешь, сука.       Он не был уверен в своём предположении, но молчание Николая весьма красноречиво. Секунды тянутся. Никто больше не слышал слов Аристарха, и теперь все пялятся то на него, то на Николая. Хаксаров уже начинает сомневаться в правильности своего решения. Сейчас они остановятся и его казнят на обочине, даже в лес не поведут, много чести.       Наконец, Николай отстёгивает ремень безопасности и, перегнувшись через сиденье, вырубает Аристарха ударом головы о стекло. Каиль облокачивается на Иоанна и с силой выкидывает ногу, попадая подошвой Николаю по лицу, того отбрасывает на приборную панель. Машина опасно виляет, Григорий резко тормозит, но всё же врезается во что-то. Каиль скатывается в нижнюю часть салона, где его прижимают ногами Спирид и Иоанн. Оставшуюся часть пути он едет так.

***

      «...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь», — голос в голове Аристарха несёт какую-то чушь.       «Аминь», — вразнобой отзываются несколько других голосов, и Аристарх понимает, что они вокруг, а не в его голове. Ему не нужно открывать глаза, и так ясно, где он находится — по знакомому запаху дерьма, пота и рвоты. Он смутно помнит, как его тащили из машины, как он пришёл в себя уже здесь, но находиться в сознании было тяжело и он, кажется, вырубился опять или просто уснул. Его тошнит, голова раскалывается, он не чувствует рук — они давно занемели от неудобного положения. Хаксаров пытается открыть глаза, свет кажется слишком ярким. Перед ним силуэт в красном.       В голове возникает естественный вопрос: «Это Отец, Сын или Святой Дух?»       Силуэт плывёт, Аристарх понимает, что его сейчас вырвет. Он, как ему кажется, наклоняется вниз. Кто-то заботливо направляет его голову, и блюёт Аристарх в специально предназначенное для этого ведро. Желчь и слюни стекают с губ, он сплёвывает, но получается херово. Он пытается вытереть подбородок о плечо. Кто-то рядом говорит, что не нужно было так с ним. Голос Николая врёт, что это он во время столкновения ударился.       Силуэт в красном, приобретает знакомые черты. «Постарел», думает Аристарх. Извечная щетина больше белая, чем чёрная, морщины у глаз из-за постоянной доброй улыбки. Седина на висках делает дядю Женю только солиднее. «Меньше на уголовника похож», — заключает Аристарх.       — Сочту за комплимент, — смеётся мужчина.       «Чёрт, я это вслух сказал?»       — Оклемался, и слава Богу. Болит чего?       Ощущение собственного тела приходит постепенно. Аристарх понимает, что сидит на полу у стены, в проходе между нарами, а руки затекли, потому что прикованы к решётке окна сверху. Комната напоминает огромный плацкартный вагон без стен, в основном из-за двухъярусных кроватей и от того, что у Хаксарова всё ещё плывёт перед глазами. Тут и там свисают конечности, некоторые прикованы наручниками к металлическому каркасу, некоторые свободны, некоторые держат раскрытые книги. Все места заняты, на боковых нижних полках сидят по двое. Всего человек двадцать пять. Позади дяди Жени горой стоит Николай с перебинтованным носом. Где-то у дальних нар длиннобородый дядечка в чёрном общается с постояльцами карантина. Болит у Аристарха всё, поэтому вместо ответа он говорит:       — Людно у вас тут, — он слышит, как невнятно звучит собственный голос.       — Да не говори, зашиваемся. Маленьких вот хотели перевезти в детский до нового года, теперь не знаю, как получится, — дядя Женя сидит перед Аристархом на корточках, сложив пальцы рук домиком. — Ну, это на совести Соловья останется, весь финансовый план нам сбил.       Каждая секунда, проведённая в сознании, отдавалась болью во всём теле. Каждое услышанное слово — стук в голове. Каждый вдох — резь в запястьях и рёбрах. Шевелить ногой Аристарх боялся. Фокусировать взгляд на что-то близкое было неприятно, закрывать глаза — опасно, и он посмотрел на противоположную стену, где висел крест из шести икон. Ближние койки закрывали почти всё, кроме изображения святой Троицы и Николая Чудотворца. Расценив отрешенный взгляд Аристарха как потерю интереса — а Хаксарову действительно было поебать на проблемы и планы фонда — дядя Женя перешёл к делу:       — Я чего приехал-то...       Боль Аристарха естественным образом выливалась в агрессию, он перебивает, разве что не выплёвывая слова:       — Да уж, чем же я заслужил такую честь?       — Гонор поубавь, — дядя Женя хмурится, показывая другие свои морщины, но бояться его Аристарх физически не может.       Он уже знает, что ему скажут, потому что он был жив, Николай был жив, а значит...       — Сашка — папка твой — скончался, — говорит дядя Женя, добавляя голосу скорбные нотки. — Аристарх, ну мог бы не так широко улыбаться.       Но Аристарху было похуй, он начал ржать, думая про себя: «Чудотворец, воистину». Дядя Женя терпеливо ждал, опустив глаза, можно даже было подумать, что выглядит он печально.       — Меня со дня на день погонят из думы. Лишусь депутатской неприкосновенности, и на фонд опять налетят с проверками, обысками. Никто так не сопротивляется нашему правому делу, как государство! — теперь понятно, почему он был так огорчён смертью Хаксарова, вся система рушилась в самый неподходящий момент. — С недоброжелателями фонда мы справимся, но улицы остаются без патрулирования.       Видимо для того, чтобы дальнейшие предложения дяди Жени не звучали так, будто от них нельзя отказаться, он снимает с Аристарха наручники.       — Николай сказал, ты с кентами неплохо сработал на взятие точки на районе.       «Вот уж, блять, спасибо, Николай», — читается во взгляде Аристарха, когда он смотрит на мужчину за спиной дяди Жени. Чудотворец одними губами произносит: «Всегда пожалуйста».       — Так, конечно, дела не делаются, ну ничего, научишься. Ты же не оставишь Уралмаш без присмотра, Аристарх? Сработаемся?       Работать под покровительством фонда? О подобном Аристарх и не мечтал. Огромная свобода действий, возобновляемые ресурсы жертв, опыт дяди Жени, деньги и благая цель, придающая всему этому смысл.       Хаксаров растирает занемевшие руки, не сцепленные больше наручниками, и не чувствует себя освобождённым. Потому что служить фонду и быть прикованным к его стенам, по сути, одно и тоже. Потому что единственный свободный человек в империи — император.       Держась за решётку окна, он поднимается, опираясь на целую ногу, голова дико кружится, и всё происходящее кажется нереальным. Тем проще получается спросить:       — Где Каиль?       Дядя Женя выглядит недовольным, вздыхает, потирает щетину на подбородке, медлит:       — Прыткий парень, весь в отца. Николаю вон нос сломал, Иоанну — ногу, Спиридона покусал, Григорий на него грешит по поводу разбитого бампера. Окно нам тут выбил. Чего ты лыбишься? — Аристарх представлял себе буйства Рена. — Ночью мороз будет, а у ребят в комнате снег наметает.       Аристарх какое-то время слушает о том, что стекло, конечно, пацаны сами быстро заменят. Он думает, где дядя Женя научился так зубы заговаривать: в думе или у цыган? Потом повторяет вопрос:       — Где он?       Дядя Женя таким же тихим спокойным голосом продолжает говорить, не отвечая:       — Ему бы посидеть пару лет в «малолетке», на пользу бы пошло. Ущерба больше приносит, пока тут торчит.       «Значит ещё здесь», — читает между строк Аристарх.       — Вечером операция, — дядя Женя указывает на Николая, — а у меня половина опергруппы в бинтах. Ногу тоже во время столкновения сломал, да? — саркастично спрашивает он, резко меняя тему. — Вот же угораздило тебя. Так чо, ломаться будешь или ответишь уже?       — Рен-Соловински отпустите — сработаемся.       — Сдался он тебе?       — Сдался он вам здесь? — Аристарх пытается придать голосу уверенность и наглость. — Я патрулирую Уралмаш под Вашим началом, но со своими людьми. Никаких этих ваших... — он хмурясь указывает в сторону Николая, имея ввиду всё их сборище светлоликих головорезов. — Рен... Каиль — моя боевая единица.       Аристарх чуть не добавляет: «Без него не уйду», или ещё какую-нибудь опасную ерунду, но из коридора доносится грохот, вовремя останавливая его. Дядя Женя кивает в сторону выхода:       — Пойдём, будешь усмирять свою боевую единицу.       Держать Рен-Соловински в общих комнатах было нельзя — он там всех наркоманов бесил. Его кинули в единственную во всём реабилитационном центре одиночку — изолятор (пришлось освободить отбывающего там свой срок нарушителя). Конечно, было велено не трогать парня, но поквитаться за нанесённые увечья было необходимо, Григорий не затыкался о бедной несчастной разбитой машине. Удары в живот всё равно следов не оставляли. Николай торопил ехать обратно в город, так что били Каиля недолго.       В изоляторе было маленькое окно (решётки с внешней и внутренней стороны), железная дверь, толчок в стене, кран рядом, слив в бетонном полу. Ещё была панцирная койка с жёстким тонким матрасом сверху, к спинке которой приковали Каиля. Делал это Григорий, так что наручники были затянуты до упора и врезались в кости на запястьях. Рен разорвал зубами один из своих кожаных браслетов, разогнул проволоку-застёжку и попытался вскрыть замок. Быстро понял, что это абсолютно бессмысленно, попробовал порвать цепь наручников, потом выломать перекладину кровати.       Открыв дверь изолятора, дядя Женя видит следующую картину: Каиль верхом на перевёрнутой койке, отбивающий ногами сетчатое основание от спинки, к которой он прикован. Пазы, наконец-то, поддаются, основание с грохотом падает на пол, металлическая спинка остаётся в руках Рен-Соловински, он поднимает её над головой, готовый рвать и метать. Но не рвёт и не мечет, потому что в дверях Рыжий. Стоит полуживой, опираясь на плечо какого-то мужика в ярко красной толстовке с абсолютно неуместной улыбкой на лице.       — Точно молодой Соловей! — весело произносит дядя Женя.       — Не называй меня так! — рявкает Рен, он ещё понятия не имеет, с кем говорит.       — Даже интересно, что ты собирался дальше делать? В дверь ломиться или сразу стены разносить?       Каиль роняет тяжёлую спинку кровати на пол. Руки всё ещё прикованы к ней, так что его утягивает вниз. Он даже не сопротивляется, оседает на пол, будто из него разом высосали все силы.       Дядя Женя опускается на корточки перед ним. Рен потом будет отрицать, что перенял эту привычку у него — опускаться перед допрашиваемыми мелкими барыгами на уровень их глаз, смотреть снизу вверх, будто прямо в душу. Перенял так же просто, как идею о спасении наркозависимых и убеждение, что в достижении цели все средства хороши.       — Ты знаешь, почему Ван Соловей занимался тем, чем занимался?       — Да мне похуй, чем и почему он занимался, не хочу ни слышать, ни... — дядя Женя прерывает Рена, просто подняв перед ним руку в примирительном жесте.       — Никто не говорит со своими детьми честно — вот в чём проблема поколений.       Аристарх поудобней пристраивается к стене, готовясь выслушать очередной экскурс в историю от дяди Жени. Выслушать как можно внимательнее, потому что каждое слово его — урок.       — Тебя ещё тогда и в проекте не было. Мы с Соловьём занимались... хм, чем мы только не занимались: грабежи, махинации, карты, девочки. Гордиться особо нечем, — полуприкрытые глаза и ностальгическая улыбка говорят об обратном, — но жалеть тоже не приходится. Это сейчас у нас в штате адвокат, который отмажет от чего угодно, — дядя Женя выдержал небольшую паузу, надеясь, наверное, что Каиль поднимет на него глаза, в которых можно будет уловить заинтересованность, но этого не происходит, и он продолжает, — а тогда пришлось отсидеть. Мне терять было нечего, а вот Ван уже всем сердцем прирос к Лие, которая не знала ни о наших делах, ни о проблемах. И уж точно не стала бы дожидаться его с «централа». Мы с твоим отцом договорились: всю вину я взял на себя, позволив Вану убраться на юга, оставляя за ним открытый долг. Деньги, знаешь, дело наживное, но вот предательство простить нельзя, — он за подбородок поднимает лицо парня на себя, но Каиль тут же одёргивает голову.       Ненависть в глазах Рена придаёт Хаксарову уверенность в своём выборе. Дядя Женя довольно улыбается и говорит:       — Сойдёшь за расплату, — он быстро поднимается, вручает Аристарху связку ключей, — На! Забирай, пока всё нам тут не разгромил.       Трясущимися руками Хаксаров перенимает почётную возможность освобождения. Опускается на колени, даже не пытаясь делать это аккуратно — больно в любом случае. Заставляет Рена поднять руки. Запястья у него изодраны в кровь (разбирать заржавевшую кровать было не просто), в глазах непонимание.       — Всё в порядке, — Аристарх говорит это тихим шёпотом, обращаясь скорее к самому себе, чем к Рену.       — Выглядишь ужасно, — так же тихо говорит Каиль.       Очень хочется съязвить в ответ, но Рен наклоняется и упирается в плечо Аристарха, промямлив, что это всё из-за него и ему очень жаль, и беззвучно всхлипывает. Так что Хаксаров расцепляет браслеты молча. Каиль громко шмыгает носом, отстраняется, смотрит на свои ладони, потом на Рыжего:       — И всё? Мы свободны?       Как объяснять Рену условные уровни свободы, Хаксаров потом придумает, а сейчас просто утвердительно кивает, заставляя его подняться, чтобы он помог подняться ему. И пока они едут на заднем сидение внедорожника дяди Жени — оба в каком-то полусознательном состояние от боли, усталости и нервов — Каиль нашёптывает лежащему на его груди Хаксу всякие милые глупости о том, как он прикончит всех и каждого, кто посмел их обидеть.