замок из подушек

Утро никогда не было легкой частью дня. Никогда. Даже для Жени, легко и без жалоб переносящей ранние подъемы и прочие невзгоды. Оказалось, что утро может быть гораздо хуже, если ты просыпаешься в пустой комнате и тебя встречает полнейшая тишина. У Лунёвой нещадно раскалывается голова, но это она замечает не сразу. Она просыпается, задыхаясь, со слезами на лице и жуткой болью в груди и несколько минут отчаянно цепляется за реальность, одновременно и не желая в нее попадать. В ее памяти мутно и все путается и накладывается одно на другое, а то и вовсе уходит в мутные провалы. Она не помнит, как вернулась с задания, она не может вспомнить реакцию Библиотеки, она не помнит, как ей лечили руку. Возможно, она была и вовсе без сознания? Она не помнит ничего после той застилающей глаза ярости. Может, она вообще убила очкастую стерву, просто не помнит и этого. Из ее груди вырывается рваный хриплый смешок - настолько не подходят ей эти резкие слова. ...Хотя, знает ли она в принципе себя теперь? Бросаться с голыми руками на пистолет ей тоже не подходит. Раньше не подходило. Она с трудом встает и ее отчаянно шатает, но она этого словно не замечает. Нехарактерно игнорирует и мятую одежду на себе, в которой, кажется, упала спать, не раздеваясь. Странно, но это не то, что на ней было на смене. Вроде бы. Может, она все же была в сознании, просто боль и гнев смешали все в одну сплошную черноту... - Жень, ты в порядке? - Окликает ее знакомый голос в коридоре. Тамара. Какой же глупый, прямо-таки идиотский вопрос. - Нет. - Глухо отзывается Женя, искренне удивляясь, что вообще способна говорить, и что ее голос не застревает у нее в пересохшем горле. Тамара выглядит странно спокойной и словно бы искренне обеспокоенной ее видом, как чем-то необычным. Жене кажется это странным, не свойственным для эмоциональной Лески, да даже оскорбительным, наконец. Все еще как в тумане, она пытается выжать из себя какой-нибудь рациональный вопрос, чтобы не дай боже не увести разговор в ее, Жени, жаление. - Вы что-то решали, пока я спала? - О чем? - Недоумение на лице Тамары становится четче, и внутри Лунёвой резко ворочается что-то злое и нехорошее, словно подначивающее схватить девчонку за капюшон и наорать за это убийственное спокойствие. Женя ловит агрессивный порыв под контроль и сдерживает его, разумеется, и часть ее сознания отрешенно задается вопросом - это вот так вот Рита жила? Вот с этим внутри, изо дня в день? Мысль о Вольновой отдается ножом по сердцу и Женя вздрагивает и трет пальцами лоб, жмурясь и стискивая зубы до побледневшей линии челюсти. - Не знаю. О чем там нужно сейчас, о...похоронах, или... Ее голос обрывается и между девушками повисает тишина, в которой Лунёва слышит только собственное отяжеленное дыхание и стук крови в висках. В висках... Комок в горле становится настолько невыносимым, что девушку начинает мутить. Неловкий смешок вырывает ее на воздух. - Да мы, вроде, всех, кого было надо, уже похоронили... - Неуверенно сообщает Тамара, явно пытаясь свести все в шутку книгочейского черного юмора, и глядя на этот раз уже с совершенно явным беспокойством и едва ли не испугом. Женя чувствует, как будто ее с размаху ударили в живот. Сколько она забыла? Сколько ее память стерла в попытке оградить ее рассудок от саморазрушения? Или в коме она была, что ли?! Ноги несут ее сами, и Лунёва уходит, не попрощавшись, быстро, едва ли не спотыкаясь. Вываливается из общежития наружу и щурится от боли, когда глаза режет от летнего солнца. В ее голове царит такой кавардак, что если бы ее сейчас банально спросили, где право, а где лево, она бы, наверное, села на землю и разревелась. Жене очень, очень плохо. Свежий воздух отрезвляет ее, но лишь немного. Достаточно, чтобы вырвать из смятенной памяти маршрут и сформулировать мысль. Кладбище. Ей нужно на кладбище. *** Она не может вспомнить. Она не может найти не то что могилы, она не может даже нужного ряда найти. Она спотыкается вдоль рядов свежих захоронений, но не может найти знакомого лица на фотографиях. Она идет в порядке убывания дат, пытаясь отсчитать, сколько потеряла от жизни, она окончательно теряется среди крестов и надгробий. Тошнота подкатывает сильнее, и девушка останавливается, схватившись за голову и отчаянно дыша, пытаясь не задохнуться. И тут она слышит ее. - Жека? - Она оборачивается на удивленный голос, как ошпаренная, вопреки голосу разума, приказывающему не смотреть, чтобы не спугнуть видение. Рита не исчезает. Рита стоит перед ней, как живая, и смотрит еще удивленнее, чем Тамара утром. - Ты чего тут забыла? - И, когда Женя против своей воли начинает отчаянно мотать головой и пятится назад, Вольнова хмурится, мгновенно настораживаясь. - Ты чего? Эй, ты в норме вообще? Ее здесь нет. Ее здесь не может быть. Женя была там, Женя видела дыру в ее виске, Женя держала ее безжизненное тело на коленях, ЕЕ БОЛЬШЕ НЕТ!!! Лунёва шарахается в сторону, закрывает уши руками, жмурится, уверенная, что сходит с ума, пытается было бежать и тут же спотыкается и полу-падает, полу-садится прямо на тропинку, съежившись от боли и паники перед тем, чего она не понимает. Она чувствует, как ее хватают за запястья, пытаясь отодрать ладони от ушей, заставить поднять голову, встряхивают за воротник, и отчаянно отгораживается, едва ли не вырывается. - Тебя нет, тебя больше нет, я с ума схожу, не может тебя тут быть, зачем, мучать зачем, так еще больнее, не надо— Коротко стиснув кулаки и чувствуя, как чертовы слезы снова текут по щекам и как закладывает нос и грудь снова начинает драть болезненными спазмами и всхлипами, Женя не выдерживает и кричит, не открывая глаз- - ТЫ УМЕРЛА!!! И это все, что требуется, чтобы ледяные руки исчезли с ее запястий и перестали ее трясти. Ей еще мерещится, что она слышит знакомый и такой родной голос, внезапно похолодевшее "....так.", но и он отдаляется и исчезает. Женя остается одна, сидеть на дорожке между могил, подтянув колени к груди и сжавшись в комок. Даже с закрытыми глазами она не может изгнать из головы мечущиеся под веками картинки воспоминаний, безжизненные стеклянные светло-карие глаза, ощущение горячей крови на коже под ее ладонью, издевательски красивое смешение рыжих волос и алого, так похожего на красные чернила, какой же фарс, и это все грозит просто разворотить и ее череп и ее ребра изнутри, и все так больно, больно, больн— Что-то холодное внезапно обрушивается ей на голову, сбивая поток мыслей, вымачивает волосы, стекает по лицу, попадая в глаза и в нос и в рот, утекает ледяными струйками за шиворот. Девушка вскрикивает от неожиданности, вынужденная дернуться и вздрогнуть и затрясти головой, отплевываясь и фыркая на чистом инстинкте, пытаясь тщетно отгородиться от воды. Отмаргиваясь и кашляя от нечаянно вдохнутой жидкости, она, наконец, поднимает глаза И фокусируется на хмуром, непривычно серьезном лице, которое, кажется, только что видела мертвым. - Очухалась? - Спрашивает Рита, ловя осмысленность в глазах напротив, и, когда Женя открывает рот, чтобы что-то сказать, чуть ли не в нос пихает ей руку с пустой бутылкой из-под воды. - Может призрак людей водой поливать?! Нет, отвечай на вопрос, когда задают, может?! - ...Н-не может... - Выдавливает из себя Женя, и Вольнова кивает головой с такой экспрессией, что ее челка смешно подпрыгивает. - Правильно, не может! А еще призрак не может тебе врезать, но честное слово, я вот совершенно не хочу прибегать к таким методам! Женя моргает ошарашенно, растерянная и вообще похожая одновременно на мокрого котенка и на какого-нибудь еще зверька, выдернутого из его обычной среды обитания. Медленно, очень медленно она поднимает бешено дрожащую руку, тянет ее к Рите и крайне осторожно касается ее щеки, словно ждет, что та тотчас же растворится под ее пальцами. Не растворяется. Рита сидит на месте, не двигаясь, и внимательно смотрит на Лунёву, чьи пальцы, уже теперь не дрожащие, а начинающие лихорадочно трястись, неверяще очерчивают все ее лицо, и, наконец, останавливаются на виске. - ...Ж-ж-жив-жив-вая...- Женя даже не может выговорить слово, потому что ее начинает бить крупной дрожью вплоть до стучащих зубов. Она дергает Риту к себе так резко, что та неловко падает на нее, но Вольнова не выдает ни единого ругательства и дает ей просто прижать себя к груди, не жалуется, хотя отчаянная хватка Лунёвой сейчас точно оставит на ней синяки. - Живая, живая. - Нарочито спокойно отзывается она, по возможности обнимая вздрагивающую и всхлипывающую девушку и ощутимо гладит ее по спине. Она не задает вопросов. Она все разузнает потом. Или нет. Это не главное. - Я здесь, Жек. - Она повторяет это снова и снова, как размеренную мантру, не замолкая, давая Лунёвой цепляться за ее голос, как за спасательный круг. - Я здесь. - Вода с Жениных волос стекает Вольновой за воротник куртки, когда Женя отчаянно зарывается лицом в ее плечо и дышит, словно выдернутый на сушу утопающий, задыхаясь и хватая ртом воздух. - Я здесь. - Лунёва словно не знает, куда деть руки, то и дело меняет их положение, кладет ладони то на Ритины плечи, то ее руки, то спину, то, не глядя, зарывается пальцами в волосы, снова и снова возвращаясь к бьющемуся пульсу на виске. Как будто ощупывает. Ищет, находит, убеждается. Потом они выяснят, что Жене просто приснился ужасный и отвратительно реалистичный сон. Что она пересидела накануне ночью и Рита с заботливой мстительностью выключила ее будильник. Что Вольновой не было в комнате, потому что она ушла на кладбище, пока Женя благополучно проспала до обеда. Что у Жени подскочила температура и ее попросту лихорадило все утро, и что ей придется пару дней провести в лежачем положении, слушая Ритино заботливое бурчание и не менее заботливую ругань и радуясь им, как никогда до этого. Но это потом. А пока что Рита просто сидит, позволяя Лунёвой прижать ее к себе и вырыдать в ее куртку все, что в ней оставил этот день, перебирает пальцами короткие мокрые волосы, прижимая Женю к себе в ответ, и не переставая шепчет, прерываясь лишь на то, чтобы прижаться губами к горячему лбу. Я здесь. Я здесь. Я с тобой.