Господа стихийники

— Меня зовут Сэндо Читосе. Обучалась в Академии Шинкетсу, временно буду числиться за вашим классом. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Читосе вежливо поклонилась. Первый «А» класс Академии ЮЭЙ сохранял недоуменное молчание. Да, она тоже была безумно удивлена тому, что Всесильный выбил для неё у директора Шинкетсу временный перевод. Когда Тодороки сказал ей об этом, она почувствовала, как начинается паника. Обескураженное, перепуганное состояние сохранялось у неё ровно до того момента, когда Сотриголова кивком указал ей войти в класс и попросил представиться. — Это непредвиденная ситуация, — сейчас объяснял он своим ученикам. — Мы обязались оказывать поддержку ученикам Шинкетсу, поэтому директор Незу предпринял подобные меры ради защиты этой девушки от внешней угрозы. Считайте это социальным экспериментом. — Учитель, — поднял руку строгий парень в очках, Иида Тенья. — Никто не знает, сколько будет продолжаться этот эксперимент? — Она вернётся к себе в школу, когда минует опасность. Все остальное — конфиденциальная информация. — Айзава оглядел класс. — Ещё вопросы? — Но вокруг воцарилась напряженная тишина. Читосе посадили за специально принесенную парту в самый конец класса, и урок начался. Краем глаза она заметила, как внимательно вглядываются в её лицо разномастные глаза Тодороки, и чуть улыбнулась, чувствуя, как лицо заливается краской. Всю тему урока она прослушала, пытаясь справиться со смущением. А на перемене к ней подошла красивая черноволосая девушка. — Добро пожаловать к нам в класс, Сэндо-сан, — улыбнулась Яойорозу Момо заразительно-мягкой, очаровывающей улыбкой. — Я помню тебя с экзамена на геройскую лицензию! — Подскочила к ним вдруг другая, девица, миловидная шатенка с прелестными ямочками на круглых щечках. — Ты ругалась с Тодороки-куном вместе с тем парнем… — Шатенка вскинула голову, вспоминая. Читосе неловко кивнула: — С Йоараши… Верно… — Урарака, — подсказала она свою фамилию. — Урарака Очако. Мы не успели познакомиться на экзамене. — Я почти ни с кем из вас не успела познакомиться, — Грустно улыбнулась Сэндо. — Приятно будет узнать тебя получше, Урарака-сан. Урарака улыбнулась шире. Читосе опустила глаза. В Шинкетсу она мало с кем общалась, основным её собеседником был Йоараши, на переменах они иногда виделись с семпаями. Особенно ей нравилось болтать с непринужденной и милой Кемии. В ЮЭЙ же рядом с ней резко появилось большое количество людей. Все дружелюбные, миролюбивые, забавные. За исключением некоторых особо неприветливых личностей. Но Читосе не стремилась привязываться к кому-то здесь. Придёт время, и она снова вернётся в родные пенаты Шинкетсу. И тогда знакомства с учениками этого класса будут ей ни к чему. — Пассия двумордого в нашей школе? — услышала она недовольное бормотание Бакугоу. — Что за идиотизм. — Она не моя пассия, — тут же возразил Тодороки. — И не лезь не в своё дело. В груди от подобного резкого возражения неприятно кольнуло. Читосе сжала кулаки. Нет, разумеется, он сказал правду, они не являлись чем-то большим, чем просто знакомыми, однако в глубине души хотелось, чтобы этого возражения не было, чтобы он просто промолчал, оставляя это восклицание в подвешенном состоянии. Но ведь в конце концов, они оставались лишь знакомыми. Она вплела его в историю с Триадой по собственной глупости, долгое время пользовалась его жалостью и добротой к себе. Наверное, зря. Стоило поставить в этом точку ещё тогда, когда они впервые столкнулись с неприятностями. Не нужно было позволять ему себе помогать. Не нужно было позволять себе считать его дорогим человеком. В конце концов от привязанностей одни только проблемы. Девушка сглотнула образовавшийся в горле ком и повернулась к окну, вглядываясь в пустые дорожки и жухлую траву. Наверное, теперь, когда за стенами ЮЭЙ она в полной безопасности, стоило разорвать этот порочный круг взаимных разочарований.

***

До конца дня они не разговаривали. Сэндо выделили комнату в женском крыле общежития первого «А», в которой она до самого заката расставляла то немногое, что сохранилось после пожара, и что смогли купить и переслать ей родители. Кровать, постельное белье, маленький стол и стул, самую большую ценность из всего этого для неё составляли ветряные колокольчики, тут же повешенные на окно, и каллиграфический набор. Алый атлас, которым была оббита коробочка, слегка закоптился, золотое шитьё потускнело, но это не касалось надежно спрятанных внутри палочек туши, кистей, кремниевой тушечницы и всевозможных фарфоровых сосудов. Чтобы прямо сейчас начать рисовать, не хватало только рисовой бумаги. Но бумага горит хорошо, а купить её возможности наверняка не было. Сейчас все в семье заняты поисками Лоло и восстановлением дома. Рисовая бумага это не то, что должно было волновать сейчас её семью. В дверь постучали. Девушка встрепенулась и резко повернулась: — Не заперто. — Можно войти? — На пороге появился Тодороки Шото. С мокрыми волосами, возможно, после душа, переодетый в повседневную одежду из строгой школьной формы, он стоял, смотря пристально в алые глаза Читосе, заставляя её вновь заливаться краской от смущения. — Заходи, — буркнула она, отворачиваясь. — Что-то нужно? В ответ он положил на стол большой альбом. Чи вздрогнула. — Я спросил у сестры, — пояснил он, — Может ли она это купить. Видел твои картины. Возможно, рисование поможет тебе почувствовать себя лучше. Девушка затаила дыхание. Он? Попросил у своей сестры? Для неё? Внутри снова что-то защемило, но уже не от обиды. Захотелось разрыдаться, однако она не могла позволить себе плакать так много, тем более плакать прилюдно, девушки из высшего общества так не поступают. Она внучка человека, который был самым влиятельным в преступном мире Китая. Должна же быть у неё хоть капля гордости, чтобы перестать наконец рыдать рядом с этим человеком. Сын Старателя продолжил стоять рядом со столом, за которым она сидела. Девушка открыла альбом и провела пальцем по листу бумаги. Мягкий. Это должна была быть бумага наилучшего качества, так подумала она, чуть сминая угол. Нежная, едва шероховатая, наверняка впитает краску в мгновение ока, и картины на ней должны получиться превосходные… Но не время было восхищаться. Она ведь только что думала о том, что ей больше не нужна помощь Тодороки Шото. Ей нужно было избавиться от его внимания раз и навсегда, задушить все то, что появилось в её сердце к этому человеку, и она собиралась прямо сейчас это сделать. Между ними больше не должно быть недомолвок и двусмысленных ситуаций. В конце концов, она всегда знала, что рано или поздно этот фарс придётся заканчивать. — Я признательна, — сказала она, пытаясь сделать так, чтобы голос дрожал как можно меньше. — За все тебе признательна. Думаю, на этом нашу игру в заботу можно завершить. — Шото недоуменно моргнул. Чи отвернулась, зажмурив глаза так, что ресницами касалась щек. — Тебе больше нет необходимости за мной следить, — продолжила она монолог. — Здесь безопасно. Все наши уговоры выполнены. Так что тебе нет смысла продолжать находиться рядом со мной. Она резко встала со стула. От перепада давления закружилась голова. В глазах потемнело, она зажмурилась, схватилась за спинку стула, пытаясь отдышаться и придти в себя, а когда пришла, то вдруг почувствовала мягкое, неловкое, тёплое прикосновение к губам. Тодороки Шото не умел целоваться, и никогда не думал, что придётся учиться. Он всю жизнь был занят подготовкой к тому, что станет героем. Тренировался, лелея ненависть к отцу. Все его мысли занимало это. После знакомства с Мидорией его душа оттаивала, постепенно, равномерно, появлялись тёплые чувства, привязанность, благодарность, возможность заботиться о ком-то. Объектом заботы стала Сэндо, за которую за столько времени он уже привык нести ответственность. Не замечая, как медленно, но верно, она занимала все больше и больше места в его сердце. Согласиться с её решением и уйти он уже не мог. Если раньше это ранило бы гордость, то теперь было сродни самоубийству. Он хотел донести это до неё. Хоть как-нибудь. Хоть подобным образом, неумело и неловко прижимаясь губами к её мягким, чуть красноватым губкам, прижимая к себе за тонкую талию её хрупкое тело, видя, как она жмурится, как её личико краснеет до самых кончиков ушей. — И ты продолжишь твердить, что она не твоя пассия? — Послышался насмешливый голос Бакугоу из-за открытой двери. Шото хмыкнул, пряча пылающее личико Сэндо на своей груди: — Продолжу. — Он провёл пальцами по черным как самая чёрная тушь волосам девушки. — Потому что «пассия» это не то слово. Светловолосый хмыкнул и ушёл. Читосе вдруг хихикнула. Она отстранилась от сына Старателя, закрыла лицо руками и долго истерично смеялась, при этом не издав ни одного звука, только руки и плечи чуть тряслись от неудержимого хохота. Когда приступ прошёл, она вытерла выступившие слезинки и подняла глаза. Шото замер, смотря на неё в полнейшем недоумении. Девушка фыркнула: — Хватит таращиться, как баран на новые ворота. — Она кивнула на стул. — Иди сюда. Он сел за стол, все ещё не понимая, что это значит. Читосе достала большую кисть, тушечницу, налила из бутылки в фарфоровый сосуд воды и немного капнула на гранит, потом взяла палочку чёрной туши и протянула её Шото. — Хочешь чтобы я почувствовала себя лучше, — сказала она насмешливо. — Значит бери и растирай. Он взял в руки тушь и начал тереть по мокрой гранитной поверхности. — Что ты задумала? — спросил он обескураженно. Девушка снова издала похожий на фырчанье звук и раскрыла альбом на самом первом листе, потом взяла кисть, вложила её в ладонь сыну Старателя и обхватила его руку своей ладошкой. Единственное объяснение, которое он услышал, были всего два слова: — Социальный эксперимент.