Tnx, daddy

Думай о подсолнухах. Они кланяются солнцу. Но те, что поклонились слишком низко, погибли.

      Ничего лучше не отвлекает от всяких псевдоважных бренных вещей, как искусство. Будь то красочно-абстрактные картины в Лувре, новый музыкальный альбом группы забытой десятилетием ранее, или только вышедшая на экраны кинолента с десятком номинаций в довесок.       На пути в кинотеатр Финн невольно улыбался и насвистывал себе под нос — не хотел нагнетать раздосадованной гримасой только что приободрившуюся Одри, что стоит возле входа. Он так разволновался, что пришлось притормозить, подуспокоиться и только потом кинуться к ней, подхватить ее сумки (она стоит — куча пакетов в руках, щебечет что-то о том, как прошел день), в полнейшем, полнейшем блаженстве встать рядом с ней в очередь за билетами, прижавшись потеснее от холода — за месяц в морозном Массачусетсе он стал понемногу свыкаться со снежными бурями и температурой около двадцатки, потом — в кино, красные ковровые дорожки, и у них есть целый вечер, она хлопает в ладоши — руки в перчатках: «Ой, а может, попкорна?» — «Конечно! (Финн кидается к стойке, лишь бы успеть предотвратить эти секундные разочарования раздумий в её голове) Тут отличный попкорн…» И потом они вместе идут в зал, и он небрежно касается её спины, её бархатистого пальто — безупречно бежевое пальто.  — Сюда — боковой ряд? Ты не против? — В кинозале так много народу, потому что это семичасовой сеанс, и люди продолжали просачиваться в зал даже после начала фильма, но Одри было наплевать, они могли сидеть хоть в окопе под немецким обстрелом, а Кингстон бы замечала только то, что Финн сидит рядом с ней в темноте, и если опустить взгляд, то можно было заметить сплетение рук в свете экранных отблесков. Она нуждалась в этом сейчас так, как никогда.       Финн же — восторженно-настороженный, завороженно глядел на перемежающиеся картинки начальных титров в ожидании приятно проведённых двух часов за «Бумажной Луной». Райан О’Нил — за баранкой руля, обаятельно подмигивающий — аферист по призванию, но при этом простак и позволяет себе недопустимые поступки в своей профессии. Его родная дочь — Таттум О’Нил — кокетливо крутится возле зеркала — смышлёная малышка, безупречно сыгравшая свою роль обладательница Оскара в десятилетнем возрасте.       Финн все косился украдкой на Одри, сдержаться не было сил, но только через полчаса наконец осмелился повернуться и как следует поглядеть на нее — на ее профиль, омытый белым экранным светом, и с ужасом понял, что фильм ей не нравится. Ей скучно. Да нет, она расстроена!       Оставшуюся часть сеанса он просидел в тоске, почти и не видя фильма. Точнее, он его видел, но теперь — совсем по-другому: перед ним был не охваченный идеей гений, не фантазийно-обаятельный человек, который прекрасно смотрелся в тандеме с персонажем младшей О’Нил, а мелкий аферист и девятилетняя испорченная оторва с сигаретой в зубах.       Финн был в ужасе от того, что наделал только что. Он же видел этот фильм, он же знал — что да как. Как можно было? Как вообще додумался? Картина, безусловно, была великолепной для обывательского зрителя, но привести сюда Одри… Ещё бы минут десять, и она бы точно кинулась колотить своими кулачками в грудину Вулфарда под толстой тканью куртки, и вывалила бы весь попокорн вставший в горле, на его голову, но Финн вовремя поднял её с красных бархатных кресел зала под номером четыре и провёл её до машины сквозь громкие диалоги из больших навесных колонок, запаха сладкой ваты и голосов контролёров. — Ты меня прости. — Они уселись в почти успевший промёрзнуть Вольво, на прозрачных стёклах которого успела собраться толстенная полоса снега, закрывая своей тенью свет сумеречного, заснеженного недавней пургой Бостона, врывающегося в салон из темно-зеленой кожи. — Мог бы выхода «Клуб Завтрак» подождать, чем вести меня на фильм времён Великой депрессии, — она на секунду приподняла уголок губ, будто хотела смягчить ситуацию своей сквозной улыбкой, и как всегда оказалась права — для Финна её улыбка была солнцем — разряжающим, смягчающим всякое дерьмо своими бликами счастья. — Этой девочке нужен друг. — Финн смотрел ей прямо в глаза, попутно поглаживая её румяные от холода щёки, со всей нежностью, что только в себе нашёл. — Что? — В начале фильма, на похоронах матери Эдди, Мозэсу сказали: «Ей нужен друг». — Хочешь стать моим папочкой, чтобы я помогала тебе грабить людей, стрелять у меня сигареты, а когда надоест — запихать в детский дом или к дальним родственникам? — слова вывалились из неё комом иронии и сарказма, почти пронзившими сейчас Финна насквозь. — О боже, Одри… — Он промолчал, и не услышав ничего в ответ, решил выбросить этот диалог из головы в соседнюю урну. — Поужинаем? — А потом ты увезешь меня в аэропорт Логана. — Заведённая, и до сих пор не сдвинувшаяся с места машина забавно фыркала выхлопной трубой, в салоне становилось теплее, по радио крутили The National — About Today на минимальной громкости, а на лобовое стекло крупными хлопьями ложились снежинки, и тут же превращались в воду. — Нам сегодня возвращаться домой, — Финн отпрянул от неё и опустил глаза в пол, разглядывая белые кроссовки с красными полосками «Найк», которые были совсем не по погоде — под язычком в шнуровку забивался снег при ходьбе, и сейчас, чем ниже опускалась температура на улице, тем выше поднималась у Вулфарда. — Ты же знаешь, что ничего не выйдет. Хватит теплить надежды о светлом будущем вместе. Не будет ничего так, как мы хотим. Всё уже давно полетело к чертям, и будет лететь ещё дальше, понимаешь? Хотя, я уже не знаю, куда дальше. — Настала очередь Одри рассматривать его раскрасневшиеся руки от мороза, которые крутили в руках замок от куртки; распавшиеся намокшие кудри и, по-детски надутые в обиде персиково-алые губы. — Это, блять, как чёртов негласный закон — с возрастом всегда хлеще, и ты должен с этим справляться. Справишься — молодец, перешёл на новый уровень и приобрёл еще большую кучу дерьма в два раза больше прежней, и так далее и далее. А не справишься — не хочу думать об этом… — И ты так справляешься? Думаешь, будет лучше? — У него была чуть ли не истерика с накатывающей волнами паникой, из-за которой он сидел неподвижно, и только голос метался по углам тональностей. — Я прячусь. Обычно. А сейчас, меня словно из комы вытащили, откачали на последних секундах. Что я могу ощущать, как не это? Теперь я пытаюсь принять. И это, чёрт возьми, пиздец как сложно! Мне 16, Финн. Мы подростки, с нами не должно случаться такого… Не должно… Мы должны днём изучать литературу, а вечером пить пиво на вечеринке у друзей. — Одри переполняли не слёзы обиды, а банальная истерика. Сдерживать всё это уже не было ни сил, ни смысла. — Я сдаюсь, Финн. Пусть будет так, как будет. Я буду приезжать на лето, а потом мы с тобой поступим в университет — попробуем выбрать что-нибудь поближе. А если не сложится, то так тому и быть, наверное. Не стоит из-за этого закрываться в четырёх стенах и оборвать всякое общение с людьми. — Одри, прекрати, пожалуйста. Тебе просто нужно отойти от всего. Мы что-нибудь придумаем, обещаю. — У нас с тобой есть еще одна ночь. Поехали в Ист-Поинт, не будем терять времени.       Её искренняя улыбка за долгое время, его зашедшееся сердце, внутренние органы будто расплавленным кипячёным медом облили — вроде и отвратительно, но сладко и тепло — как в детстве, когда простудил горло. А что делать, если это уже не горло? Не придумали… Поцелуй — откровенно нежный, разрывающий лёгкие от нежелания оторваться и сделать глоток воздуха, хоть и маленький, словно сейчас отберут с силой и увезут на долгие-долгие годы. Так и было, по сути. Объятия — самые крепкие, стискивающие до треска каждую хрупкую косточку, каждую выпуклость на теле до двухнедельных синяков, не разрывая ни за что. — Я люблю тебя, Кингстон. — Я люблю тебя, Вулфард.