Tnx, daddy

      Время бежало непростительно быстро, забывая оставить еще пару мгновений двум влюбленным до головокружения — Финну и Одри. Мягких, но требующих прикосновений не хватало, жадно хватающих воздух губ оставалось совсем немного до того, как придётся возвращаться к гостям, делать вид, что они были здесь с самого начала, оставить волнения друзей и близких и наконец, проверить отца, который должен был уже приехать.       Была бы их воля, они никогда в жизни бы больше не вышли из этого подвала — остались навечно, наслаждаясь друг другом. Смотрели бы фильмы с недавно вышедших VHS кассет на видео проигрывателе, танцевали бы под виниловые пластинки, объедались бисквитами Twinkies, от которых Одри воротит нос только на людях, на самом деле обожая. — Ты сам творец своей жизни, — горячее дыхание Финна резано всколыхнулось по поверхности подтянутого живота Одри. — К чему лишняя философия сейчас? Замолчи, — сказала Одри, превозмогая желание вцепиться в губы Финна, которые начали полоску поцелуев за ухом, у шеи, и сейчас продвигались всё ниже. — К тому, что я хочу, чтобы ты была такой всегда, и только для меня, — прошёлся языком по двум впадинкам над линией бикини, осторожно прикусив, чем вызвал стон Кингстон, и сжимающие его волосы тоненькие пальчики. — Поехали отсюда? — так и не дождавшись ответа от слишком возбуждённой Одри, Вулфард приподнялся над ней.       И двое счастливых влюбленных, похватав раскиданные по полу вещи, словно ветер ускользали от напыщенных гостей на зимней веранде. Плевать, что это был день рождения отца Финна — он поздравил его еще утром, а подарок оставил в общей куче — сегодняшнее предназначение выполнено. Одри никогда особо не задумывалась по поводу таких безрассудностей, как сбегать откуда-то — они казались ей чем-то глупым, сумасшедшим, ненужным. Но, видимо, затуманенный влюблённостью, не совсем адекватно соображающий мозг Кингстон, тоже хотел глубоко наплевать на происходящее, и как можно дольше побыть наедине с тем, от кого она бегала большую часть месяца. Наконец прочувствовать до конца, какие на ощупь его притягательные руки, его волнующие глаза цвета мускатного кофе, его бархатистые кроваво-алые губы, — узнать его тоже, как и он жаждет познать каждую частицу тела Одри — каждую родинку, складочку, её сахарно-пряный запах кожи, разглядеть каждую прядь волос выгоревших на солнце.       Они не придумали ничего лучше, чем поехать в пустующий дом Вулфардов. Родители Финна должны были заночевать сегодня на вилле, как и добрая часть гостей, так как веселье планировалось до самого рассвета. Поэтому, можно было быть убежденным на сотни тысяч процентов, что дома никого нет, и они проведут вместе целую ночь.       Звуки музыки и перебивающих, смешанных между собой голосов заглушили и единый намек на звуки мотоцикла, который улизнул с заднего двора минут десять назад. Ветер вновь врезался в волосы, путаясь и кружа свои танцы, и предчувствие хорошего вечера нарастало волшебным комочком счастья в горле.       Не тут-то было.       Финн припарковал мотоцикл у гаража, не завозя его вовнутрь, а Одри к тому времени уже бежала к парадной двери белоснежного трёхэтажного особняка Вулфардов. Едва Финн догнал белокурую осчастливленную Одри, как встал каменным столбом в дверях.       Его оглушил пронзительный, ярый, режущий визг Одри.       На часах без пяти минут как новый день, на коже удушающая дрожь, из глаз вот-вот рухнет волной новый водопад превышающий размеры Ниагарского, а на полу крупицы багровой жидкости разбежались по стенам и концентрировались в одну большую, почти чёрную массу крови, огибающую труп Эрика Кингстона, мирно лежащего на полу с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом.        Одри замерла в растерянности с открытым ртом прикрытым ладонями, глаза чуть не вылезают из своих орбит, отчаяние прошибало насквозь, а в голове кричала новая порция сумасшествия. Он спит, пожалуйста, пожалуйста. Он не мог, нет, нет, никак не мог.       Финн тут же схватил её в охапку и вывел из дома, заметив на полу, рядом с трупом записку, заляпанную накатившими каплями крови. — Он застрелился… Финн, — шептала Одри, всё так же с прикрытым ртом ладонями, которую Финн почти выталкивал из дома и тащил в машину. — Пойдём, Одри, пожалуйста! Мы решим что делать, но не здесь.       Вулфарду, всё-таки, удалось усадить свою девушку в автомобиль и увезти отсюда к чёрту, на максимальной скорости. Он долго ехал не зная куда, и наконец, выехав на трассу из города посмотрел на сидящую рядом с ним Одри в одиноком, ошарашенном молчании. Она не поменялась в лице до сих пор, разве что руки убрала подальше. Безысходность и шок отменно чётко читались в её испуганных, потемневших синих глазах. Слёзы всё еще держались толстой полосой на поверхности, так и не хлынувшие наружу.       Наконец, Финн остановил серый «Вольво» на парковке небольшого мотеля в нескольких километрах от Бостона. Снял номер и, взяв Одри на руки занёс внутрь. — Малыш, посмотри на меня, — он посадил её на кровать, сел перед ней на коленки, взял её руку в свою и продолжил, когда она медленно подняла пустой взгляд. — Я никогда не оказывался в подобных ситуациях, но думаю, нам нужно позвонить в полицию.       Одри лишь отрицательно, очень медленно помотала головой, в ответ на его реплики. А после, заревела как последняя сучка, взвывая и попутно крича так громко, что Финну казалось — она завтра не сможет даже разговаривать, голос сорвёт. Он не пытался успокоить — это ни к чему, только крепко сжал в своих объятиях скатившуюся на пол девушку, и укачивал из стороны в сторону. В конце-концов, после полуторачасового немого рёва, она просто вырубилась без задних ног.       В эту ночь Финн так и не смог уснуть — держал в руке руку Одри, потому что она начинала дёргаться во сне как беспомощный котенок, когда он переставал касаться её. В голове так и крутилась эта страшная картина: брызги крови на стене, лужа на полу, бледное, уже остывающее тело Эрика и пистолет в его руке.       Не приведи господь когда-нибудь узнать, что такое потеря родителей, но еще и увидеть его смерть своими глазами. Последнего родителя. Одри потеряла всех. Теперь она нуждалась в Финне как никогда в жизни, и он обещал, заклинал самому себе трижды, что никогда и ни за что теперь её не бросит. Он и представить не мог, что она чувствовала после смерти матери, и никогда не разговаривал с ней об этом — слишком тяжелая тема для человека неосознанного возраста. А теперь смерть последнего, практически в её присутствии. Что делать, он вообще не представлял. Сейчас бы позвонить отцу, попросить совета, но скоро рассвет, и они через некоторое время сами обнаружат труп в своей гостиной, а потом начнут искать их двоих.       Финн вдруг вспомнил про записку, которую пихнул в задний карман джинс, когда пытался спасти Одри от лицезрения этого душераздирающего зрелища, и долго думал: открыть и прочесть сейчас, чтобы уберечь психику Кингстон от лишних действий, или всё же подождать пока она проснётся и разделить с ней последний жест отца.       На промозглой ночной улице внезапно начал валить хлопьями запоздалый ноябрьский снег. Всё окутало пеленой — не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки, только одинокие фары машин вдали поблескивали тусклым светом на окнах двухэтажного мотеля. Маленькую комнатку и вовсе затянуло во мрак. Финна будто вырвало из реальности, и к шестому часу утра мысли совсем спутались в незримую сеть. Такой безысходности он никогда не испытывал — это было самое большое поражение от жизни, так жёстко воткнутое в спину.       Письмо он трогать не стал, только положил его на прикроватную тумбу рядом со спящей Одри, и решил ехать домой — узнать обстановку, поговорить с отцом, понять дальнейший план действий.       Спустя сорок минут, Вулфард уже подъехал к воротам своего дома и увидел машину отца, которая прибыла сюда за несколько минут до его приезда. — Пап! Стойте! Не заходите в дом! — Финн выбежал и окрикнул родителей, пока те поворачивали ключ от входной двери в замочной скважине. — Финн? Что произошло? Почему ты так поздно? Где Одри? — удивлению родителей не было предела, но это еще не конец эмоциональным всплескам. — Пап, заходи один, можно мама со мной постоит? — Вулфард взял мать за руку и опустил голову. — Господи, Финн, что за шуточки?! — мать так и осталась стоять с сыном, а Брайан вошёл в дом.       В следующие пять минут не было ни звука — ни на улице, ни в доме. Тишина стояла, что ни на есть, самая гробовая. Брайан вновь вышел на улицу и захлопнул за собой дверь, с таким же лицом, что и Одри выходила пару часов назад — бледный, онемевший. — Одри видела? — наиспокойнейшим тоном, чуть ли не шёпотом говорил Брайан. — Да, я увёз её, не знал что делать, — Финна чуть ли не прошибло на слезу. — Пап, скажи что делать, умоляю.       Мать до сих пор стояла в недоумении, но боялась произнести хоть слово. Брайан пораскинул мозгами и сказал: — Езжай к ней и пытайся как-нибудь отвлечь, или хотя бы успокоить, что у тебя вряд ли, конечно, получится. Деньги у тебя на расходы есть. Полицию мы вызовем. Будешь звонить нам каждые два-три часа — при мотеле должен быть таксофон. Приедете послезавтра, после похорон. Бедной девочке хватило побывать на похоронах матери, я не думаю, что она выдержит вторые. К тому же, ей захотят заняться органы опеки, так как она несовершеннолетняя, а насколько я знаю, ближайшие родственники у них остались только в Нью-Йорке. Мы попробуем что-нибудь решить с этим. — Финн стоял и слушал отца внимательно, заворожённо. — И Финн… — Да? — Тяжело тебе придётся, но я в тебя верю, — Брайан пожал сыну руку и приобнял. — Ей сейчас тяжелее, так что подсоберись, не потеряй лица.       Финн собрал парочку вещей для себя и Одри, осторожно обходя кровяные ошмётки, стараясь не смотреть в сторону гостиной, сел в машину и поехал к придорожному мотелю, в котором несколько минут назад, в полном одиночестве проснулась опустошённая Кингстон. Она еще не осознала где проснулась, и что вчера произошло, пока взгляд не упал на окровавленный листочек на тумбе.       Слёзы вновь подступили, как только в мозг пришёл импульс воспоминаний вчерашнего дня, и эта жуткая, ужасающая картина. Одри осмотрелась и впала в полное отчаяние — Финна нет, даже он бросил её. Она не особо понимала, что делать дальше, поэтому развернула листок и начала читать.       Лёгким размашистым почерком было выведено:

Дорогая моя дочь, я пишу тебе. Сразу попрошу у тебя прощения за свою слабость. Я не мог видеть твои мучения по поводу моего состояния. Я бы ни за что в жизни не оставил тебя одну после смерти нашей любимой мамы, но жизнь так распорядилась. Вчера я ездил в Бостон, насколько ты знаешь. Так вот, онколог сказал, что моему, чересчур прогрессирующему раку осталось съедать меня пару недель, а может быть и дней. Я не мог позволить, чтобы ты видела меня такого — бледного, высохшего, прикованного к больничной койке, без состояния самому даже сходить в туалет. Прости меня еще раз, хоть и знаю, что не простишь. Слишком ты у меня правильная. И я горд, без доли сомнений, что у меня такая дочь, как ты. Что ты выросла именно такой. Пусть со своими тараканами в голове, и долей показного тщеславия, но я то знаю на самом деле, какая ты. Ты — моего сердца свет, что спасал в трудную минуту. Ты — мой блондинистый ангел с командирскими замашками. Прошу, не опускай руки, ни за что на свете. Ты должна многого еще добиться в этой жизни, и показать своему дурному папке, кто из нас молодец. Я однозначно знаю, что — ты. Могу поспорить с любым, ранее известным мертвецом на миллион человеческих душ, что ты переплюнешь еще ни одного выдающегося лидера. А главное, прими себя. У тебя слишком светлая и ранимая душа. Не закрывайся. Будь открыта миру, людям и новым начинаниям так же, как ты открылась Финну. Да, я знаю про ваши отношения, как и Брайан. Мы же, всё-таки, отцы. Будьте счастливы, дети. Я верю, что у вас всё сложится более, чем замечательно. Благословляю вас. И помни, ты не одна, и никогда не была и не будешь. Всегда есть люди, которые любят тебя, и готовые поддержать. Брайан мне был как брат, помни это тоже, ты можешь обратиться к нему. Даже если, не дай бог, сложится так, что ты хоть на долю секунду посмеешь подумать о том, что одна в этом мире — просто приди домой и загляни в своё сердце. Я всегда рядом, как и мама. Мы любим тебя. Я люблю тебя. Больше своей никчемной жизни. Девочка моя, удачи тебе. С любовью, целую, твой папа.