Философия капитана Блада

Жить вообще страшно. Вы заметили, чем все это кончается?

Иосиф Александрович Бродский

***

      Сколь много существует в мире вещей, которыми мы обладаем, но ни на секунду не ценим? Пропускаем, как нечто незначительное, позволяем ускользать сквозь пальцы драгоценному времени, которое могли потратить на более важные вещи, чем на те, что совершаем обычно? Как часто мы вообще о подобном задумываемся? По-хорошему, редко. Почти никогда.       Я же стала обдумывать это постоянно. Занималась самоедством с завидным постоянством, по десять-двенадцать часов в день, с энтузиазмом мазохиста пожирая себя изнутри. Потому что делать больше, собственно, нечего, кроме как думать, думать и думать, проклинать собственную «удачливость», упрямство и рвение к геройству. Жизнь — это не кино или книги, где Добро обязательно побеждает Зло. В реальности она куда суровее, хотя даже в сказках не терпит зарвавшихся второстепенных персонажей.       Хлопнула дверь, и в палату вошла медсестра. Марина. Я научилась различать их по шагам: у неё — молодой и улыбчивой — они были лёгкие, быстрые, словно летящие; у Пелагеи Юрьевны, старой и морщинистой, с сухими складками в уголках губ, походка была типично старческой и тяжёлой, с шарканьем жёсткой подошвы по кафелю; Роман Евгеньевич, мой лечащий врач, врывался в палату, словно ураган, — с размаху открывал дверь, обдавая холодным ветром и запахом медикаментов, а после деланно весело и бодро интересовался самочувствием. Он говорил, что всё хорошо и дело идёт на поправку. Но я не была дурой. В такой ситуации просто не могло быть хорошо.       — Доброе утро, — Марина всегда улыбалась, но в огромных глазах, которые ещё не тронул профессиональный врачебный цинизм, плескалась жалость. Отвратительная, доводящая до зубной боли и беззвучной истерики жалость. — Как спалось?       — Нормально.       Хотелось выть, скулить, кусать и рвать зубами подушку, лишь бы унять эту досадную боль в груди. Но я раз за разом, день за днём кивала и говорила: «Нормально». Потому что больше сказать было нечего.       Я помнила тот день смутно, но миг, сломавший всю мою жизнь, навечно отпечатался в голове.       Ночь, кровь и раскалённый свинец, намертво засевший в позвоночнике. Это был день, когда Мария Кравец, студентка второго курса Академии МВД и попросту любимая родителями дочь, умерла.       Существование в роли овоща сложно было назвать жизнью. Всё, что находилось ниже шеи, в результате ранения оказалось парализовано. Я не чувствовала ни рук, ни ног, только жгучую, яростную ненависть к себе нынешней, что волнами поднималась в груди, желчью и горечью вставала в горле. Это бесило, вымораживало, доводило до злых слёз и искусанных в кровь губ.       Мне хотелось одного — исчезнуть, но семья, друзья, все они, как назло, цеплялись за малейший шанс, улыбались, подбадривали, обещали, что скоро вновь буду бегать университетские марафоны. От их надежд, от их поддержки на душе становилось ещё паршивее. Потому что я сдалась сразу. Потому что уже ничего не станет, как прежде.       Я бесилась, орала, проклинала, прогоняла, а после молила о том, чтобы они перестали, чтобы они больше не приходили, не надеялись, не верили в то, что придумали. Потом будет больнее. Я уже не чувствовала боли физической, и оттого боль душевная казалась лишь ярче, взрывалась перед глазами искрами, вставала кровавой пеленой в пылу спора. Им тоже было больно, но они улыбались, они держались. Но у меня не было на это сил.       Сестра приходила чаще всех. Ровно в пять, словно по часам, тихонько садилась на стул, доставала ноутбук и включала очередную серию любимого аниме. Там всё было легко и просто: унылые Добро и Зло, могучие пираты и битвы, которыми решались все вопросы.       Саня, Санечка, Санёчек… Девчонка совсем, но будто взрослая, резко повзрослевшая лет на пять. Она не плакала, сидела ровно, говорила спокойно, без дрожи. Без жалости. Рядом с ней я едва держалась — слёзы подступали, запирали комом горло и саваном накрывали голову.       — Здорово было бы иметь такой, — на экране пираты обсуждали средство от всех болезней, и внутри непроизвольно заворочалась зависть. В реальности такого не бывает. За всё нужно платить, а уж за подобное лекарство цена будет непомерной.       Сашка промолчала, только кивнула, а на следующий день принесла разукрашенный витиеватыми узорами апельсин. От него за версту несло краской и лаком, но я впервые за добрые полгода улыбнулась, ощутив что-то помимо уныния и злости.       — Дьявольский фрукт на вкус та ещё дрянь.       Сестрёнка ловко очистила кожуру, обнажив золотисто-оранжевую мякоть, и улыбнулась, грустно так, не по-детски. Словно на прощание.       Апельсин действительно оказался отвратительным — горьким, густым и склизким. Он оставался на зубах и языке, не хотел скользить по глотке. Живот скрутило спазмом, тошнота подступила к горлу, и я наконец полностью почувствовала тело. На мгновение от радостной эйфории закружилась голова, но счастье моментально прошло, когда во рту появился отчётливый привкус крови.       Паника и страх мешались с непониманием: что происходит? почему так больно? где Саня? Виски крутило, от накрепко сжатых челюстей трещало за ушами, а из глаз катились обжигающе горячие слёзы. Внутри всё будто сжалось в комок, загорелось, медленно оплавляясь и раскалённым огнём стекая по венам.       Отовсюду неслись голоса, кто-то кричал, плакал ребёнок, женщина причитала вдали. Топот ног слышался словно через слой ваты. Холодные руки касались кожи, сорочка липла к взмокшей от пота спине, и я чувствовала, чувствовала проклятое тело. Каждый развороченный нерв, каждую сводимую судорогой мышцу. Я захотела жить, впервые за полгода.       А потом всё кануло в бездну.