Глава 1, или Смерть — это только начало
18 марта 2018 г., 12:42
Проснёшься обычным утром – полжизни прожито, и заново жизнь переписывать поздно и страшно. Но всё же так хочется верить в свои возможности, стремиться вперёд, не цепляться за день вчерашний. Однажды очнёшься, и силы на жизнь появятся. Твой шарик воздушный несёт к горизонту ветер… И пусть все «не те» внизу, на земле останутся. Лети за мечтой. Ведь столько чудес на свете. Анна Михайловна Островская
Сознание возвращалось медленно, со скрипом. Голова казалась невообразимо тяжёлой, словно туда залили раскалённый свинец, дали время застыть и ударили, будто молотом по наковальне. Звон в ушах стоял нестерпимый, отдаваясь тупой болью в зубах. Дышать удавалось с трудом. А ещё было твёрдо. И холодно. Мысли вспыхивали стремительными белёсыми кругами в темноте закрытых глаз. Ресницы царапали неожиданно чувствительную кожу, плотно сжатую шершавой повязкой. Кругом стояла жуткая, гулкая, неправильная тишина. Даже если представить, что меня каким-то чудесным образом умудрились спасти, то сейчас я, скорее всего, должна находиться в больнице, под внимательным присмотром медиков и тучи аппаратуры. Однако вокруг не было слышно ни шагов, ни голосов, ни писка. По позвоночнику против воли пополз холодок, стоило вспомнить последние минуты жизни, с которой я уже успела проститься. Ту счастливую эйфорию, когда неживое тело впервые отозвалось тупой болью. Тот животный страх, когда пришло осознание, что боль не исчезнет, не прекратится, что она реальна и по-настоящему опасна. Жаркую, пожирающую разум и тело агонию, когда в редких проблесках сознания я проклинала своё упрямство, любимую сестру и неожиданно проснувшуюся живучесть, чтобы затем вновь упасть в ало-рыжий омут из иллюзорного пламени. От резко накативших воспоминаний и ещё свежих ощущений к горлу подступила тошнота. Странно, что после подобного «приключения» я не просто выжила, но и практически не ощущала боли в теле. О пережитом кошмаре напоминали лишь плотная повязка на глазах да тугой корсет, охватывавший рёбра и живот. Он-то как раз и не давал мне вдохнуть полной грудью. Проглотив горький ком, вставший в горле, прислушалась к ощущениям тела — оставаться беспомощной, несмотря на состояние, я не собиралась. Хватило мне и последних шести месяцев. Попробовала пошевелить пальцами рук, затем — ног, покрутила кистями, подвигала локтями. Конечности отзывались плохо, чувствовалась общая слабость и тянущая пустота в животе: не совсем голод, но нечто похожее. Облизнула в волнении сухие потрескавшиеся губы. Может, попробовать сесть? Первая же предпринятая попытка потонула в болезненном стоне. По горлу словно прошлись наждачкой, на языке растёкся металлически-солёный привкус крови из прокушенной щеки. Локти, на которые я опёрлась в жалкой надежде приподняться, подогнулись, а голова со стуком врезалась в деревянную поверхность, сминая невесть зачем подложенное полотенце. Мир взорвался тысячами искр и разлетелся на осколки. Я срывалась с хрипа на низкий вой, царапала скрюченными пальцами бинты под футболкой. Лишь бы отвлечься, убежать от этого кошмара из кроваво-алых пятен и пламени. Губы растянулись не то в улыбке, не то в гримасе боли, челюсти сдавило с такой силой, что затрещало за ушами. Бок словно разрывало изнутри: вся левая сторона немела, но казалось, что под грудью некто воткнул нож и медленно, с садистским удовольствием его проворачивал, неспешно спускался к животу, попутно разрезая плоть и мышцы. Последним, что я помнила перед падением в блаженную пустоту, стала встреча с ледяным от сквозняка полом, буквально выбивающая дух. Тонуть в обволакивающем, густом и чёрном, как смоль, мраке оказалось привычно и приятно. Темнота пахла резко и пряно, сладко, с нотками древесины и мускуса. Она шёлком скользила по телу, вызывая толпы мурашек, и волнами перекатывалась дальше. Меня касались руки. Шершавые и твёрдые, они гладили по голове и волосам, трепетно и аккуратно перебирали расслабленные пальцы. Это было знакомо. Это было правильно. Я бы обязательно улыбнулась, но губы не слушались, они словно не существовали здесь, по эту сторону пустоты. Однако чувство одиночества не приходило. Значит, я была не одна. Времени в этом месте не существовало. Здесь не было вообще ничего, кроме меня, темноты и маленьких бесцветных искр, что засветились на горизонте. А есть ли у этого пространства горизонт? Что оно вообще из себя представляло? Ад, Рай, Чистилище, посмертие? Тогда почему я ощущала прикосновения — реальные, тёплые, родные? Почему пустота пахла сандалом? Шёлковая паутина мрака стала плотнее, опутала руки и ноги нерушимыми жгутами. То хрупкое, равнодушное спокойствие, которое ненадолго поселилось внутри, дало трещину. Вдоль позвоночника пробежал холодок, сердце скрутило в коротком паническом порыве. Слишком неправильно. Слишком реально. Слишком страшно. Искры приближались, увеличивались в размерах. Их становилось всё больше, они вырастали из тьмы, разгоняя её в стороны длинными тонкими лучами. Свет бил по глазам, становился ярче и чётче, собираясь в неявный, размытый рисунок. С новым ударом сердца пришло узнавание: два кольца — внешнее и внутреннее, восемь широких и восемь узких полос и множество незнакомых символов. То, что поначалу приняла за пентаграмму. Колесо Сансары. Дёрнулась, попыталась вырваться. Ненависть и ярость мутили сознание, перед глазами вставала кровавая пелена. Не дождётесь. Я выживу, не назло, так вопреки. Превозмогу, преодолею, вернусь, даже перешагнув порог. И не для того, чтобы продолжить ныть о своей несчастной судьбе. Я просто снова хотела жить. Силы были уже на исходе, но путы становились только сильнее. Колесо дрогнуло, медленно и неуклюже провернулось, совершая один оборот. Я дёрнулась в последний раз и сломанной куклой повисла на верёвках, кусая губы в бессильной злобе. Слёзы жгли глаза, вычерчивали огненные дорожки на охладевших щеках. Низкий, отчаянный вой сорвался в пустоту и затерялся в звоне тысяч буддийских колокольчиков. В какой-то момент я остро ощутила, что нас было двое. — Морган! Знакомые крепкие руки держали меня за плечи, бережно, но твёрдо прижимая к жёсткому матрасу. Судорожно вдохнув, облизала пересохшие губы, чувствуя, как на зубах перекатывается песок. Ледяной ветер скользил по полу и слизывал капли холодного пота с лица и рук. Плотная ткань футболки насквозь пропиталась влагой и липла к телу. Скатавшиеся волосы неприятно царапали шею. Жутко хотелось пить. Дёрнулась, первым делом проверяя чувствительность тела и повязки на боку. Боль по-прежнему была сильной, но не такой ошеломляющей, как в первый раз. Глаза оказались также забинтованы, причём ткань порядком успела натереть кожу за ушами и на лбу, вызывая навязчивый зуд. Хотелось избавиться от неё и отбросить подальше, взглянув, наконец, на мир, но видимо проблема была серьёзной, раз врачи до сих пор не решились снять повязку. Дышалось значительно легче, и я не удержалась от улыбки. Так приятно чувствовать тело, ощущать, как жизнь возвращается, как вместе с кровью разносится странная эйфория из радости и неверия. Я смогла! И плевать на всё, что пришлось пережить. Ветер на оголённой коже, жёсткий матрас под спиной, ноющая тяжесть в голове и ободряющее тепло другого человека рядом — вот в чём истинное счастье. В понимании того, что ты — живой. Хотелось крепко обнять молчаливого доктора, сжать в руках шершавые пальцы и благодарить, бесконечно благодарить за проделанную работу… Всё разрушилось в один миг, когда незнакомец открыл рот. На мгновение я забыла, как дышать. Страх, секунду назад исчезнувший, колючим клубком обхватил сердце, свернулся в горле горьким комом из желчи. Мысли замельтешили в голове с невозможной скоростью. Где я? Что происходит? Почему не русский? Паника мешала думать. Речь человека казалась знакомой, но такой язык в своё время я не изучала. Голос был низким и тихим, с твёрдыми стальными нотками в глубине, и оттого шипящие звуки выглядели несколько угрожающе. Из-за ледяных мурашек зашевелились волосы на затылке. Слишком рано я начала радоваться. Глубоко вздохнув, постаралась успокоиться. Нервы нервами, но трезвый ум и чистый разум намного лучше, чем затуманенная паникой голова. Руки буквально чесались сорвать с глаз злосчастную повязку, но на данный шаг я так и не решилась. Пока не ясно, как незнакомец воспримет такое поведение, поэтому лучше вести себя тихо и не выделываться. Я принюхалась. Аромата сандала больше не было, зато чувствовался запах дождя, сырости и размякшего бамбука. Напряжённую тишину, ощущаемую всем телом, разрушал шорох воды и шелест листвы. Обнадёживало. Человек рядом опять молчал, видимо, ждал ответа. Прости, родной, не в этот раз. Словно прочитав мои мысли, он вздохнул и поднялся на ноги. От усталости, сквозившей в голосе, на секунду кольнуло сердце. Острый прилив нежности был одновременно пугающим и правильным. Он словно пришёл извне, являясь чужеродным и родственным, окутал коконом собственных, но таких незнакомых и противоречивых чувств. Послышались удаляющиеся шаги. Эмоции давили, разрывали на два полюса. Одна часть меня вопила, рвалась вслед за ушедшим человеком, порывалась обнять, прижаться к груди и никогда не отпускать, слушать успокаивающие слова и ощущать тепло, заботу, скрыться от всего большого страшного мира. Потому что мой. Потому что не отдам. Другая же хотела спрятаться, забиться в тёмный угол и не вылезать оттуда до тех пор, пока не появится что-то родное, что-то знакомое. А после плакать в тёплое плечо, рвать волосы, истерить, выплёскивая наружу накопившиеся страх, волнение и боль. Но обе они сходились в одном: ни за что, больше никогда не переживать нечто подобное. Голова гудела от невозможности происходящего. Мелкая дрожь била тело не то от холода, не то от близящейся истерики. Стоило немалых усилий приподняться на локтях и медленно, пересиливая уколы точечной боли в боку, принять сидячее положение. Не совсем сесть, а слегка завалиться на противоположный от травмированного бок и подставить руку. Следовало всё обдумать. Из треснувшей губы сочилась кровь, обжигая язык металлическим привкусом. Привычным жестом стёрла её тыльной стороной ладони. И замерла. Губы были не мои: пухлые, со слегка выпирающей верхней губой и широкой нижней. Сглотнула тягучую горькую слюну. Да что за чертовщина происходит?! Судорожно ощупала лицо. Выступающие скулы, впалые щёки — вполне понятные последствия затянувшейся болезни. Но нос? У меня он был действительно выдающийся, доставшийся ещё от дедушки-немца. Сейчас же под пальцами ощущался аккуратный нос с небольшой горбинкой и чуть более низкой переносицей, чем ей следовало быть. Словно я была азиатом или метисом. От неприятного предчувствия засосало под ложечкой. Как бы сейчас пригодился разрез глаз… Волосы представляли собой жалкое зрелище. Колючие, всклокоченные и спутанные, они больше походили на воронье гнездо, из которого зачем-то торчали длинные, связанные шнурком в низкий хвост, пряди. Не смогла удержать болезненного стона: свои родные волосы я холила и лелеяла, эти же представляли собой настоящий кошмар — жирные, неровно обрезанные, с наверняка посечёнными концами. Тихо всхлипнула, хватая ртом напоенный сыростью воздух. Дрожащими руками обхватила себя за плечи, непривычно тонкие и худые. Усталость навалилась неожиданно, сгибая к земле, лёгкий морозец кусал за запястья и шею. Грустные мысли поглощали, отвлекали, не позволяли уйти или сбежать. Кто-то назвал бы это состояние депрессией и посоветовал отвлечься. Но как избавиться от понимания собственной смерти? Появление незнакомца я пропустила. Тёплые, даже горячие руки мягко опустились на плечи, нажимая, заставили лечь обратно на матрас. Губ коснулась посудина, и холодная вода мгновенно остудила горящее сознание. Я жадно приникла к чашке, давясь, захлёбываясь долгожданной влагой, в страхе, что человек отнимет, заберёт, вновь оставив наедине с беспроглядной тьмой. Сверху раздался очередной тяжёлый вздох. Саднящее горло впервые за долгое время успокоилось. Внутри разлилось ленивое тепло, когда длинные мозолистые пальцы осторожно коснулись волос, захотелось по-кошачьи мурлыкать. Тихий голос успокаивал, и пусть вторая половина меня по-прежнему была настороже, первая всё-таки взяла верх. Напряжённые мышцы расслабились, дыхание вскоре выровнялось, и я почувствовала, как начала проваливаться в сон. — …мусумэ, — уставший от впечатлений мозг всё-таки вычленил в речи незнакомца слышанное некогда слово. «Грёбаные японцы», — было моей последней мыслью.***
Этот мир оказался не просто ненормальным. Он был абсолютно, безоговорочно, до конца безумен. Настолько, что о нереальности всего происходящего даже думать стало стыдно. Никогда не верила в идею множественности миров, параллельных вселенных и прочую дребедень. Жизнь после смерти, перерождение и иные выверты различных религий тоже казались мне сомнительными. А истории о «попаданцах» всегда были для меня обычной выдумкой авторов. Причём не самой интересной и качественной. Как говорится, поплатилась. Обычно, попадая в другой мир и захватывая чужое тело, «счастливчик» получал и память, и силу, и умения бывшего владельца, а после смело набирал множество плюшек и спасал прекрасных принцесс и не менее очаровательных принцев, получая тонны любви. И здесь я тоже отличилась. Нет, любви мне вполне хватало, а вот со всем остальным возникли некоторые проблемы. Либо моё извечное невезение сработало, либо в прошлом это тело не умело ничего, кроме как ходить. В голове, помимо воспоминаний из прошлой жизни, летала какая-то младенческая ерунда, благодаря которой я уяснила лишь две вещи: папа большой, тёплый и колючий, а мама красивая и пахнет сладостями. В общем, всё остальное пришлось выяснять самой. Первым делом, когда отец позволил снять злосчастную повязку с глаз, осмотрела его. Увиденное меня вполне устроило. Он казался обычным, даже слишком простым: высоким, плечистым, с густой гривой вьющихся тёмных волос. На скуластом лице с мощной челюстью ярко светились добрые синие глаза. Значит, я не угодила в один из тех миров, где на каждом шагу попадались эльфы, гномы и прочая нечисть. Только битвы за драгоценности с сюрпризом мне не хватало. После короткого осмотра появилась уйма свободного времени. Отец («Генри Нейлз», — вдруг всплыло из глубин памяти) куда-то ушёл, напоследок потрепав по волосам, и я осталась предоставлена сама себе. Голодный до новой информации разум мгновенно уцепился за обстановку: деревянная кровать с твёрдым матрасом, пушистый цветной ковёр с длинным свалявшимся ворсом, люстра в бежевом ободе, небольшой деревянный шкаф и зеркало в пол. На окне колыхались от ветра прозрачные занавески. — Скромненько, — связки обожгло, а из горла вместо знакомого слова вырвалось невнятное мычание. Кажется, моя теория подтвердилась. Это тело явно не было развито достаточно, чтобы разговаривать. Может, местная форма ДЦП? Или ещё что-то подобное? Хотя ходила и двигалась я неплохо… Никогда не разбиралась во всех этих заболеваниях! Медленно спустила ноги на пол, с упоением ощущая, как холод колючими мурашками расползается по коже. Тихо, спокойно, почти не страшно. В конце концов, если пораскинуть мозгами, не этого ли я хотела — исчезнуть из осточертевшей палаты, чтобы не мучить и не мучиться. А тут такая удача: не просто умерла, так и в мир другой перенеслась, в тело новое, живое, двигающееся… Меня вновь начало трясти. Перед глазами встало медленно раскручивающееся Колесо Сансары — ослепительное, величественное, беспощадное. Почему я? Почему оказалась в том проклятом торговом центре? Почему пуля срикошетила именно в меня? Почему попала в позвоночник, а не сердце? Почему умирать было так страшно и мучительно? А главное — за что? Ведь я так сильно хотела жить. Но хотела ли? Неуверенный шаг. За ним — ещё один, второй, третий. Всё вокруг казалось странно огромным, хотя отец выглядел вполне нормально. На душе скреблись кошки. Нужно привыкать к новой жизни, новым родителям, новому дому. К неудобной кровати, к путавшемуся в пальцах ворсу, к холодному ветру и проливному дождю за окном. А особенно — к собственному имени. Меня теперь звали Морган. Генри Морган. А нужна ли мне вообще такая жизнь? Там, за морем темноты, у меня было хорошее имя. Была прекрасная семья, где папа — военный, а мама — учитель. Была любимая сестрёнка-непоседа, неловкая, мечтательная, любящая сладости и японские мультфильмы. Был любимый институт и профессия мечты, к которой я стремилась ещё с пятого класса. Были друзья — похожие и абсолютно разные: спортсмен Игорь и программист Валик, фотогеничная худышка Юлия и полная смешливая Катька, Энди и Крис — сладкая парочка тусовщиков… Где они все теперь? Как они там? Плачут? Или как обычно смеются? Мама наверняка не позволяет никому трогать мои вещи и ждёт, что вернусь. Потому что не верит. Хоть и понимает. Папа не перечит, привычно устроившись на диване перед включённым телевизором, смотрит пустым взглядом в монитор. Таким он был, когда умерла бабушка. Больно. Почему опять так больно? Сердце разрывалось, сыпалось колючими осколками и впивалось в плоть, разносилось по крови, разрезая вены. Беззвучная истерика ломала, крутила, сминала кости, растирая их в пыль. Лучше бы я и правда исчезла. Стала прахом в земле и никогда, больше никогда не выходила из той тьмы. А ещё лучше — не вспоминала. Ни тонкую маму с волосами цвета граната, пахнущими клубничным йогуртом — этот шампунь я подарила ей на Восьмое марта. Ни папу — колючего, всего собранного из углов и стали, но неожиданно тёплого и ворующего по вечерам печенье из серванта. Ни друзей, таких непохожих и родных одновременно. Слёзы стекали по щекам, а я всё смотрела на отражение в зеркале. Но вместо нового тела видела себя прежнюю: чуть выше среднего, крепкая, спортивная, загорелая. Здоровая. Живая. Там ещё не было стрельбы. Там ещё не было полугода безнадёжного выжигания собственной личности из ставшей бесполезной груды мяса и костей. Там всё было хорошо. Прямо как доктор обещал. Неровные ногти цеплялись за нежную кожу, когда я коротким движением вытерла мокрые дорожки. Видение распалось, истаяло прозрачной дымкой, и на его месте проявилось новое: мелкое, тощее и костлявое. Чёрное воронье гнездо на голове, тёмные глаза невнятного оттенка, опухшие и покрасневшие, огромный синяк на подбородке. Ребёнку на вид было не больше восьми. Отвратительно. Ещё хуже, чем оказаться в теле маленького ребёнка, было оказаться в теле явно больного маленького ребёнка. Руки чесались от желания кинуть в отражение чем-нибудь тяжёлым. Чтобы стереть, уничтожить, забыть. А после открыть глаза в общежитии и упереться взглядом в аккуратно заправленную кровать соседки — Лера была до ужаса педантичной. Или — что ещё лучше — проснуться в родном доме и выползти из комнаты ближе к полудню на запах жарящихся блинчиков. Да даже в больнице… Но только не так. Не здесь. Один удар. Второй. Третий. Руки слишком слабые, попытки — жалкие, но меня буквально разрывало изнутри. Исчезни, исчезни, исчезни! Колени саднили из-за встречи с полом, сквозняк забирался по оголённым икрам к ткани лёгких бридж. Стёртые костяшки пальцев болели, но эта боль была не в силах затмить ту бурю, что разразилась у меня внутри. Силы иссякли быстро, и я просто упёрлась лбом в холодное стекло. Там, где только что бушевал шторм, в мгновение разверзлась всепоглощающая бездна. Пусто, холодно, до дрожи знакомо. Надоело. Устала. От себя, от безумной судьбы. От жизни. — Морган! — тёплые руки обхватили плечи и повернули к зеркалу спиной. Молодая женщина смотрела на меня огромными чёрными глазами. И было в них столько отчаянной радости и надежды, что я просто не смогла отвернуться. Мысли о смерти тут же отошли на второй план. Здесь и сейчас существовали лишь мы. Однажды мне довелось отгородиться, отказаться от похожих взглядов, и ничем хорошим это не кончилось. Хватит! Довольно соплей и суицидальных метаний, ведь далеко не каждому даётся второй шанс, пусть и в ином мире. Я буду жить, как того и хотела. Как надеялась стоявшая передо мной женщина. Нет… — Ка-сан, — вот и пригодились прошлые знания, полученные от сестрёнки. Не привычные к речи связки поддались с трудом, но слова прозвучали чётко и ясно. Руки на моих плечах дрогнули, как и слёзы в ониксовых глазах. Это было необходимо. Это было правильно.***
С момента моего появления в новом мире прошло ровно семь месяцев. Двести десять бесконечных, смолой тянущихся дней, наполненных впечатлениями. А всё потому, что многим очевидным и простым вещам мне пришлось учиться заново и с нуля. Например, речи и письму. Местный язык оказался загадочной смесью нескольких известных в моей прошлой жизни: японского, английского, итальянского или испанского (здесь было сложно сказать с уверенностью). Складывалось ощущение, будто создатель данного мира долго не заморачивался и попросту смешал сборную солянку из всего, что знал. И почему мне кажется, что здешнего демиурга должны звать Ода? Впрочем, обучение мне давалось достаточно легко: детский мозг не был заполнен кучей ненужной информации, он вообще напоминал чистый лист — рисуй, не хочу! Некоторые простые слова и суффиксы я помнила из болтовни сестрёнки, что-то всплывало в памяти из просмотренных с ней серий аниме. Английский же всегда был у меня на неплохом уровне. Также выяснилось, что глобализация в этом мире достигла гигантских масштабов — в одном городе могло проживать с десяток рас и народностей, причём все носили своеобразные имена и фамилии, но никто не принижался и не считался изгоем! Все без исключения говорили на общем языке и считали друг друга единым народом. Поразительно! Потому я и была метиской. Мама — Генри Йоко — выглядела как типичная для прошлого моего мира азиатка: изящная, хрупкая, тонкокостная, с чуть вытянутым треугольным лицом и большими раскосыми глазами. Меня можно было бы назвать точной её копией, только уменьшенной в пару раз, если бы не оттенок радужки — иссиня-чёрный, с фиолетовыми крапинками возле зрачка. А ещё мне было не восемь, а шесть лет. Значит, скорее всего, ростом я пошла в папу. Городок, в котором мы жили, носил милое цветочное имя — Гардения и славился своими духами и цветочными плантациями. А ещё лекарственными травами и папой. Когда я впервые об этом услышала, то едва не лопнула от гордости. Мой прошлый отец был известен тем, что защищал родину с оружием наперевес. Нынешний — тем, что спасал тех, кто от этого оружия пострадал. Однажды я не выдержала и спросила у него: — Папа, а почему все хотят попасть именно к тебе? Ты какой-то особенный? От такого неожиданного вопроса он поперхнулся и посмотрел на меня поверх газеты. Пришлось состроить невинное личико, благо, это было несложно. Мама тихонько засмеялась, прикрывая рот ладонью. — Ну, вообще-то, — отец слегка замялся, почёсывая затылок. Перевёл растерянный взгляд на маму, но поддержки не нашёл. — Мы тебе пока не рассказывали о Дьявольских фруктах… Внутри всё похолодело. Одно дело догадываться о том, куда ты угодил. А оказаться там и прочувствовать это на себе — совсем другое. — Дьявольские фрукты, — голос подрагивал, и я слегка прикусила щеку, чтобы не впасть в панику. За более чем полгода пора привыкнуть к неожиданностям. — Да. Это такие узорчатые плоды, рождённые в море и дарующие съевшим их большую силу, — отец отложил газету в сторону и задумчиво почесал подбородок. — В своё время мне попался один, и я не нашёл ничего лучше, как съесть его. Я во все глаза уставилась на него, старясь переварить сказанные слова. То есть всё это время я жила под одной крышей с фруктовиком? С ума сойти! — Так ты теперь сильный? Очень-очень сильный? Сильнее дяди Стю? — на прошлой неделе к нам приходил сосед — огромный, волосатый, похожий на вставшего на задние лапы медведя. На меня он произвёл неизгладимое впечатление. — А что ты умеешь? А можешь, как Стю, поднять быка? Или телегу? Или… Он рассмеялся и добродушно потрепал меня по волосам, как делал всегда, когда я начинала тараторить. — Нет, я не могу, как Стю, — видимо, моё лицо выглядело разочарованным, заставив отца быстро поправиться. — Но зато я могу лечить людей. — Это хорошо? — признаться честно, мне, как выходцу более развитого мира, подобный аргумент не казался значительным. Мама убрала в шкаф последнюю тарелку и вмешалась в разговор, обняв папу за плечи. — Конечно, хорошо, — она мягко улыбнулась, и словно звёзды засверкали в её глазах. — Твой отец может вылечить любую болезнь, даже ту, что не под силу другим врачам. Поэтому люди со всего Саут Блю ищут с ним встречи. Лекарство от всех болезней. С трудом удалось подавить истеричный смешок. Хотела такое получить? Пожалуйста, распишитесь за доставку. Выходит, это действительно мир того безумного аниме? С пиратами, охотниками за головами и неудачниками-солдатами? Пока я не видела никого необычного, но и за пределы дома не выходила: после того, как старая хозяйка тела умудрилась загнать его в канаву и чуть не сгинуть, меня боялись отпускать дальше, чем на пару метров от крыльца. Постепенно я вливалась в местную жизнь. И если поначалу соседские мальчишки и девчонки относились ко мне с опаской и недоверием (ну где это видано, чтобы недавние дурочки резко умнели!), то вскоре привыкли и уже звали вместе на пляж, в порт или по ягоды. Погода здесь в основном стояла солнечная и ясная, тёплая, напоенная ароматами тысяч всевозможных цветов. Зиму от прочих времён года отличал лишь затяжной сезон дождей, под который я как раз угодила, прибыв в этот мир. Седьмой год этого тела, или двадцать первый — души, я отпраздновала в кругу семьи и друзей. Мама напекла пирогов с черникой и вишней, ребята притащили кучу безделушек, в основном резных гребней, заколок и цветных шнурков для волос. Мы пели, играли, бегали по городу, а старый Хорс даже разрешил облазить его небольшой корабль. В тот момент я позволила себе забыть о том, что не принадлежу полностью этому месту. Что, по сути, чужая здесь. Слишком взрослая, изнеженная, привыкшая к совершенно иной жизни. Меня здесь любили. Я была нужна и чувствовала себя намного лучше. Видения из прошлого почти не беспокоили ночами, не приходили в кошмарах, как в первые дни. Они просто были, и тот город, те родители, те друзья уже не казались единственными и необходимыми. Грани постепенно стирались, становились менее острыми и не ранили глубоко. У меня были Нейлз и Йоко — мягкие, домашние, любящие. Был здоровяк Стю, громкий и мохнатый, на котором всегда можно покататься. Был малыш Джим и крошка Люси — самые младшие в нашей компании, но оттого не менее непоседливые. Жан, Венди, Хлоя… Каждый из них стал неотъемлемой частью моей жизни. Единственной жизни, по странному стечению обстоятельств в одно мгновение разделившейся на две неравные части. Время лечит. И оно уже начало свою терапию.
