Карма

— Если можно, я бы хотел забыть этот день… Нельзя? Что ж, тогда мне остаётся вспоминать снова и снова.

      27.05.1981       Нет, на самом деле я очень хорошо помню, что тогда было. Это ведь мамин день рождения.       Я очень люблю маму. Она тогда была самая красивая: на ней — очаровательное малиновое платье с рюшами, а ещё у неё длинные чёрные волосы, уложенные волнами. Её звали Элизабет, но я тогда был ещё довольно мал, и каждый раз это имя ставило меня в ступор, ведь мама была мне просто мамой. А ещё говорили, что мы с ней очень похожи с лица. Интересно, сейчас тоже?       С самого утра мы с братом сели делать ей открытку. Сначала намеревались сделать одну большую, с аппликациями и блёстками — так посоветовал Марсель. Он ведь старше, тогда уже в школу ходил и приносил оттуда такие идеи, что мне, сидевшему весь день в четырех стенах, и в голову прийти не могло. Оттого я тоже хотел поскорее пойти в школу, но родители ещё решали, случится ли это в том году или в следующем. В общем, открытку мы делали вместе где-то до той поры, пока Марса окончательно не взбесило моё неумение обращаться с ножницами и та «чепуха», которую я нёс в качестве поздравлений. Он дал мне отдельный листик, карандаши ненужных цветов и отправил рисовать в другой угол детской. Марс просто не знал, что мне уже сказали, что понравится маме больше всего, даже больше сердечек из пайеток.              Мы жили тогда в очень большом доме, в особняке, как их называют. Мне он порой казался скучным в своей черно-белости, как мультики из телевизора, со всеми этими гипсовыми фигурами и грифельного цвета стенами. Но я, как и мама с бабушкой, очень любил розы, что пышно цвели вокруг него со всех сторон. Их-то я и нарисовал в праздничном букете: четыре симметрично собранные чёрные розочки, подвязанные красной ленточкой – такой, как у меня на шее.              Так к чему я с этой открыткой? Хотел просто похвастаться, что матушке она тогда очень понравилась.              — Какие замечательные розочки у тебя вышли, — хвалила меня она, когда я прибежал дарить ей свой рисунок раньше брата. — Совсем как настоящие!              — Ты ведь любишь их больше, чем все те цветастые букеты, что тебе надарили сегодня, да? — спросил я, ведь мне было мало. Хотелось быть лучше всех гостей. Одним-единственным умным мальчиком.              — Конечно, малыш, — мама прильнула ко мне, а затем сказала на ушко: — Но эти цветочки обычно дарят мёртвым людям. Которые уже не живут и не празднуют дни рождения.              — Так всё правильно, мама! — Я чувствовал себя находчивее некуда. — Я ведь умру сегодня. Это будет лучший подарок для тебя.              Где-то неподалеку ойкнула горничная, а ещё одна прыснула, закрывая рот рукой. Не знаю, отчего ей мои слова могли показаться шуткой, ведь поделилась со мной этим секретом моя гувернантка — такая же, как и она. Разве они там не обсуждают всё на общих посиделках в чулане?              — Это тебе она сказала? — спросила матушка ещё тише.              — Да-да!              Я верил своей нянечке беспрекословно, ведь она была со мной рядом с самого рождения, играла в прятки и поила травяными микстурами. Порой бывала той ещё шутницей, но я знал, когда та говорила серьезно. Она рассказала мне эту тайну ещё задолго до праздника, а потом долго не появлялась — наверное, тоже готовила замечательный подарок. Я обещал ей ни в коем случае не забыть об этом, но тогда ещё совсем не знал о концепции сюрпризов.              Мама поднялась и помрачнела. А её мои слова почему-то расстроили. Столько разных реакций — и ни одна не сходилась с тем, что я представлял. Или же это всё-таки открытка была недостаточно хорошей для такого повода? Не знаю, это надо было спрашивать маму, а как-то не додумался.              После меня поздравляла тётушка Эвелин. Они очень похожи и вкусом в одежде, а ещё они обе брюнетки, пусть и у тёти никогда не завивались такие большие волны. Мама всегда пыталась быть вежливой с ней, но после говорила мне держаться от тетушки Эвы подальше. Она плохая, она нам завидует, а ещё она жадная, как злые колдуньи. Но всё же они сестры, поэтому нет способа прогнать её.              — Ну что, малышка Бетти, на год старее или на год мудрее? — как обычно кидалась она колкостями, прикрываясь шуточным тоном, ещё и посмеиваясь.              — Ах, сестрица, каждый год приносит что-то своё, — мудро отвечала мама, как и полагается леди, — этот, я считаю, прошёл необычайно спокойно и гладко.              — Потому что недоброжелателей уже не осталось?              На этот вопрос матушка отвечать уже не стала. Вместо этого взялась снимать подарочную бумагу с подарка, принесенного Эвелин. Я бы на её месте был бы осторожен: мне уже раньше так под предлогом презента Марс умудрился бахнуть хлопушкой и подсунуть склизкую дождевую жабу. Но она, пожалуй, знала, что её сестра всё-таки тоже леди, и не станет так над ней шутить в присутствии других гостей в доме.              — Какой замечательный, — оценила мама фотоальбом в плотной глянцевой обложке. По её менее живому тону я понял, что мой рисунок ей по душе куда больше.              — Это ещё не всё. Мало того, что там уже есть некоторые фотографии вашей замечательной семейки, — нахваливала свой подарок Эва, — я ещё пригласила фотографа сделать общий снимок сегодня, в этот праздничный денёк. Все ждут тебя на улице, сестрица!              Гордо махнув волосами, тетушка Эвелин ушла на терассу, где уже собрались все домашние на фотосессию. Оставалось только нам с мамой присоединиться.              — Было бы ещё чудесно, если бы ты в кадре стала где-то за кустиком, — я услышал, как мама совсем тихо прошептала это сестре вслед.              Снимались мы, кажется, не очень долго, но непоседливому Марсу и мне, быстро устающему от любых затей, это время показалось вечностью. Взрослые назвали это «нагулять аппетит», но мы и так всегда были голодны к угощениям да тортику. И, соответственно, побежали на запах еды быстрее всех.              Мы праздновали в просторном и богато украшенном зале, таком, где принцы закатывают балы, чтобы потом искать даму по туфельке. Гостей было много, прям много-много: и молодые, и старые, и толстые, и высокие под самый потолок, и в смокингах, и в безвкусных вечерних платьях. От такого количества людей мне сделалось дурно. И папе, между прочим, тоже, но он взрослый и должен был держаться, не мог сесть в уголке и тихо есть торт, как я.              Мама, похоже, папино состояние не сильно замечала. Она всё дёргала его, отвлекала от праздника и что-то истерично шептала на ухо. Тот отшучивался, отнекивался и убеждал её, что всё хорошо и ничего плохого не случится. И потом всё-таки сбежал к себе в комнату, сославшись на мигрень и какой-то важный звонок.              Жаль, что я не мог тогда утешить маму, когда она так сильно переживала — нас с Марсом увели в детскую, чтобы мы не мешали взрослым праздновать. И забрала нас обратно нянечка только тогда, когда наконец пришло время вручать главный подарок.              — Помнишь, малыш? — сказала она мне. — Сегодня ты умрёшь.              К сожалению, я понятия не имею, как всё случилось потом. И как назло, именно это меня обычно и заставляют вспоминать, говорят рыться глубже, вглядываться сквозь туман. Но он за годы так и не перестал быть густым, и сейчас у меня нет ни одной возможности восстановить те события.              Я лишь помню, что большая кованая люстра, если стоять прямо под ней, выглядит совсем как солнце на средневековых картинах. И когда она падает, то становится всё ближе и ближе, а убежать никак не получится. А потом светило гаснет, перед глазами становится темно. И всё чертовски сильно болит.              Нет, люстра упала не на меня. На маму.              Когда я открыл глаза, она уже лежала на полу, в собственной крови и обломках. Это были считанные секунды до того, как весь зал разразится визгом и кто-то бросится на помощь. А помогать было уже поздно.              А потом были похороны, это я уже помню хорошо. Матушке купили красивый черный гроб, с мягкими вельветовыми подушками внутри. Выглядело удобно, но мне залезть внутрь не дали. Когда она лежала там, то была совсем как спящая — я видел её такой, когда она засыпала у моей кроватки после вечерней сказки. Не знаю, как они определяли, что в этом сладком сне она мертва. Мне она казалась вполне живой, и я не понимал, почему придётся попрощаться с ней навсегда.              Марс был мальчиком смекалистым, взрослым. Поэтому знал, наверное, побольше моего. Оттого и шмыгал носом так громко, утирал слёзы рукавом пиджака, хотя ему сто раз говорили, что нельзя так пачкать одежду. Я никогда не видел его таким подавленным до и вряд ли хоть что-то задевало его так сильно после. А я как-то не плакал. Я был маленьким несмышленым дурачком, который не знал, для чего нужны слёзы. А сейчас у меня их и вовсе нет.              На самом деле мне кажется, что в тот день я тоже умер вместе с мамой. Только мне не купили маленький гробик, не положили туда цветы с игрушками, а бросили куда-то вперёд, жить другую, совсем незнакомую мне жизнь. Мы ведь тогда уехали из особняка насовсем. И ни разу больше не возвращались.              Среди всех знакомых только гувернантка пообещала, что мы обязательно ещё свидимся. Она мне тогда ещё дала что-то напоследок. Вот черт, конечно, что я забыл и её имя, и лицо, и где вообще лежит та вещь от неё. Выбросили поди.              Тогда, наверное, всё началось. Страшные сны, видения… Это, наверное, был мой способ скорбеть по матушке, вместо слёз и горя. А сейчас — не знаю. Кошмар будто бы уже и не так плохо.              Я думал, так много думал. «Мамочка, почему ты не вернёшься ко мне?», — спрашивал по кругу маленький я. А она даже не являлась мне во снах. И потом я просто перерос это, и уже как будто бы и не надо.              Но тогда…              К чему я вообще всё это рассказываю?