Карма

      На этом мой рассказ обрывается, и дряхлый дядька с косматыми усами и в измятом белом халате прокашливается, чтобы привлечь моё внимание. Надеюсь, я изрядно его утомил и заставил желать конца этой консультации не меньше моего.              — Хорошо, Натаниэль, — сипло басит он. — Я понял.              Обычно от меня ничего особенного не требовалось. Я отвечал на вопросы, делал какие-то тесты и изредка что-то рисовал. И вообще мало вдумывался в то, что все эти доктора во мне ищут. Это просто аксиома: что-то не так с моей головой, я веду себя не так, как нужно, вижу не то, что другие, и говорю какой-то бред — с этим надо разобраться. Но в этот раз сей дяденька решил прокопаться куда-то глубже, вырыть нору в самых ранних моих воспоминаниях. Не зря его лицо мне сразу напомнило морду крота.              Но как-то уже нет никакого шокового эффекта в моей истории. Я рассказываю её так ровно, как обсуждают прогноз погоды на неделю. Ничего уже в ней не пугает меня и не вызывает той странной лихорадки, что была у меня в детстве. И отвечать на вопросы уже легко, ибо ничего нового уже и не спрашивают.              — Скажи мне, после всего, что случилось… — начинает врач своим этим вкрадчивым тоном, — ты видел ещё маму? Во сне или, гм, наяву?              — Нет, доктор. Она же мертва.              — Но, тем не менее, разные странные вещи ты начал видеть именно после этого, да?              — Угу, примерно.              — Как думаешь, может оно как-то быть связано?              — Не знаю. Вам виднее, наверное.              Он разговаривает со мной совсем уж как с дураком. Или как с ребенком. Я как-то упустил момент, когда врачи детские сменились на специалистов посерьёзнее. Вот как привели меня в классе третьем впервые к психологу — так и не было больше дня, чтобы я не был под чьим-то надзором. Будто я не просто ребенок со странностями, а лабораторная крыска с двумя хвостами. Не так я себе представлял жизнь людей исключительных.              После этого нашего разговора прошло ещё какое-то время и ещё какое-то количество встреч. Я не считаю их количество, этим занимается тот, кто за них платит — Даниэль. Мне остаётся трепать языком, отвечать на вопросы и примерно предполагать, когда этот дяденька сменится другим — неважно по какой причине. А он всё пишет и пишет в своем блокнотике, в моей карточке, и усы его меня всё больше бесят.              — Спасибо за честность, Натаниэль. — Доктор даже не представляет, как мне не сдались его благодарности в конце каждого сеанса. Да он сам их давит чисто протокольно, чтобы наконец подобраться к заключительной части. — Если ты не против, я теперь позову отца.              Я киваю. Дальше — самая марудная и неловкая часть приёма. Сейчас мне опять вынесут вердикт, скажут, что со мной делать и опять выпишут какие-то пилюли на замену или впридачу к старым. А ещё обязательно посмотрят на меня с брезгливой снисходительностью.              В кабинет заходит Даниэль. Его присутствие не привносит в эту вязкую атмосферу никаких красок: вечно уставший, в этом своём клетчатом пальто, издалека напоминающем сизые перья совы, он вполне сливается с узорами дерева на двери, через которую только что вошёл. По недовольному лицу видно, что он так или иначе был под кабинетом всё это время и тоже слушал мои россказни. Может, поседел ещё на пару своих кудрявых волосков — наговорил я всякого. Он обычно любого нашего прошлого избегает как огня и мне говорит держать язык за зубами. Но доктор так-то говорил, что ничто из мною сказанного не покинет пределы кабинета. Придется выбирать, какой из двух тусклых физиономий верить.              — Как-нибудь кратко, будьте добры, — ещё до того, как усатый доктор откроет рот, его подгоняет Даниэль, — большинство из того, что Вы хотите сказать, я уже слышал.              — Ну что тогда сказать… — Доктор грузно вздыхает, будто этими словами ему вырезали половину заготовленного в голове текста. — Диагноз подтверждается.              «Диагноз» при мне вслух доктора говорить не сильно любят. Но я видел, как со временем он эволюционировал в моей медицинской карте: от записей о единичных эпизодах до депрессивного расстройства, потом моим странностям приписали ещё какое-то трудновыговариваемое расстройство личности, а уже тогда это переросло в шизофрению. Рад, что они наконец нашли подходящее слово, чтобы описать, чем я им не угодил. Не уверен, помогло ли оно им хоть как-то, ибо вылечить меня ещё ни один из этих белых халатиков не смог. Я пытался им объяснить, что лечат они совершенно не то: меня не столь беспокоит то, что другие не видят как я, и быть непонятым уже тоже вошло в привычку, но звенящая пустота в груди — вот на что бы я правда пожаловался. Мне кажется, моё сердце не бьётся, да и вообще его его в детстве поменяли на что-то другое, что питает моё тело. Поэтому я почти не вырос и остался тем еще задохликом. Но, видимо в их методичке таких симптомов нет — вот и кивают мне, а потом вообще не берут мои слова во внимание. Впрочем, все взрослые себя так ведут.              — Знаете, я не могу открыто обсуждать с Вами то, о чём мы тут говорили… — добавляет психиатр, готовясь убить наповал вопросом, который долго зрел в его голове, пока мы ковырялись в моей. — Но, как родитель, Вы ведь знаете, что всё-таки за странная гувернантка была у Натаниэля в детстве?              Даниэль вскидывает брови. Наверное, только благодаря удивлению от моих выходок они у него ещё не закостенели в переносицы в хмурой гримасе. И четко, спокойно сводит мои слова на нет:              — У него никогда не было гувернантки. В нашем прошлом доме была пара горничных, но они присматривали за ним поочередно.              Всяким моим словам любят проводить вскрытие на наличие лжи. Но я уже давно смирился, что выйду лжецом в любом из исходов. Если буду говорить всё, что знаю, то это будет расходиться с тем, что видят и помнят другие, а если буду говорить всё как нормальные люди, то тогда получится, что недоговариваю о своём состоянии. Поэтому мне больше подходит молчать в присутствии людей, которые могут меня не понять. То есть, всех.              Доктор испускает гнусавое «гм», делает ещё одну пометку в своих записях. После отрывает листочек поменьше от общего блока и пишет рецепт. Объясняет свои каракули кратко:              — Попробуем пока вот так. Только не допускайте пропусков в приёме, хорошо?              — Не переживайте, в этом плане Даниэль присматривает за мной всеми четырьмя глазами. — Когда я понимаю, что пробурчал это таки вслух, уже поздно куда-то деваться.              — Имеешь в виду своего отца? — переспрашивает врач.              — Ну, вот он, да. — Я киваю в сторону человека, стоящего рядом со мной.              — Но для тебя он ведь отец?              — Угу.              Повисает неловкая тишина, в которой даже доктор чувствует себя дураком. Отчего-то всех смущает эта мелочь, будто не они же твердят, что всё нужно называть своими именами. Если стол сделан из дерева, мы не зовём его деревом, и мы не зовём сумку книжкой, потому что там есть книжка, но почему-то обязательно надо звать отцом человека, который в последнюю очередь хочет иметь эту роль. Нелогично же.              Наговорил я, а смутился, похоже, Даниэль. Нервно поправляя очки, он оправдывается:              — Прошу прощения. Это тоже одна из его… причуд.              Доктор понимающе кивает, и наконец приходит конец нашей встрече. Это было ещё более утомляюще, чем сидеть целый день на уроках. Но, судя по тому, что после выхода из больницы мы движемся именно в сторону школы, мне придется потратить силы и на то, и на другое.              А на улице только-только начинается осень. Ещё даже мало отличишь её от лета: деревья держатся в зелёном окрасе, солнце не покидает горизонт раньше восьми вечера. Но уже начинает пробираться поближе к телу пронизывающий ветерок, намекая на то, что прежнему теплу понемногу приходит конец. Хотя, в общем-то, это лето не было особо жарким или солнечным. У нас тут в целом редко когда не бывает облачно, туманно или попросту сыро.              От больницы до школы совсем недалеко. В захолустных городках, коим и является наш Кантетбридж, в целом нет мест, куда добираться можно больше пятнадцати минут. Да что там, его целиком можно обойти пешком за меньше чем четыре часа — я проверял. Примерно столько же мне ещё торчать на уроках, если угожу в эту ловушку. И, по правде говоря, я бы сейчас облазил каждую задрипанную улицу, чем писал конспекты в тетрадке.              — Можно я не пойду в школу сегодня? — предпринимаю первую попытку отмазаться. — Что-то плохо мне. И я устал.              — Не припоминаю, чтобы ты на уроках особо перетруждался, — отрезает Даниэль.              В нём чувствуется эта гадкая учительская строгость, когда они в любой причине прогулять видят подвох. Но меня, увы, такое не пробирает. Зато Даниэль отлично ведётся на любые мои попытки канючить — главное делать это как можно более надоедливо.              — Ну пожалуйста.              — Нет, будешь под присмотром.              Я равняюсь с ним в шаге, чтобы было более слышно. На периферии зрения он наверняка ещё и видит моё бесстрастное лицо, на котором ни капли раскаяния.              — Но я правда сильно… — затягиваю паузу, как только вижу, что он нахмурился от раздражения, — си-ильно…              Даниэль мотает головой, бодро размахивает сумкой-дипломатом в руке, ускоряя шаг. Будто пытается убежать от меня, но при этом оглядывается, точно ли иду следом. Я приму это за знак, что всё делаю правильно.              — Сильно-пресильно, — тяну монотонно, — устал.              — Чёрт с тобой! — Даниэль резко останавливается, издаёт тяжкий вздох. — Иди домой тогда.              Получилось. Легче, чем его, вывести из себя только Марса.              — Только прямиком домой и больше никуда, понял? — тут же ставит он условия. — И выпей пока те таблетки, что у тебя есть. Вечером принесу уже новые, что доктор выписал.              Принимать во внимание его указания я буду выборочно. Прикинуться дураком после и выслушать минуту-другую поучений не составит труда. Сейчас надо лишь покивать головой, соглашаясь со всем подряд, и притворяться, что правда всё-всё сделаю.              — Я попрошу Марса прийти домой пораньше и посидеть с тобой, — добавляет.              Не попросит. Во-первых, чёрта с два он угадает, куда тот пошёл прогуливать пары, а во-вторых, уже долгое время Марсель к любым задачам, которые подразумевают проводить со мной время, относится с убийственной халатностью. В последний раз он вспомнил о том, что нужно меня забрать после уроков, где-то в часиков так восемь вечера, за что мы оба получили нагоняй, когда я наконец нашёлся. Замечательный брат, просто идеальный.              — Конечно. — Чтобы завоевать немного доверия, я достаю из заднего кармана штанов полупустую пластинку с таблетками и показательно проглатываю одну всухую, без воды. — Вот, делаю всё как ты сказал.              — Ступай уже. Я не собираюсь из-за тебя на работу опаздывать. — То, что Даниэль торопится и не станет со мной долго препираться, я тоже знал.              Мы расходимся в разные стороны, и я лишь ненадолго ускоряю шаг, чтобы скрыться из виду и оказаться наконец на свободе. Нет, домой-то я всё-таки приду. Но спешить спрятаться в четырех стенах и сидеть на одном месте не собираюсь. В закрытой кирпичной коробке мыслям слишком уж тесно. Внутри моей головы вечно творится бардак, и в комнате я неосознанно навожу такой же, а потом за это непременно будут ругать. А на улице какой-никакой хаос происходит всегда: то у леди, которая вышла на прогулку, её собачонка размером с крысу начнет беситься от уличной шавки; то владелец какой-то крошечной лавки разобьет лицо местному выпивохе за то, что тот распугал посетителей. Я в эту какофонию не вношу ни ноты, но непременно за всем наблюдаю. И наконец чувствую себя на нужном месте.              Я всегда брожу без особой цели, но какая-то закономерность в том, куда принесут меня ноги, определённо есть. Слышу звон колокола: я шлялся достаточно долго, чтобы притопать к церквушке на самой окраине. Дальше неё только земляная дорога через лес в какую-то глушь, где, поговаривают, водятся сектанты и пропадают люди. Поэтому, стало быть, сей храм — крайнее место, где в Кантетбридже водится Бог. Если бы ещё церковь эта не была так далеко от той территории, где мне положено быть, я бы посещал её чаще. Нет, мне вообще не сдалось молиться о чем бы то ни было. Просто здесь так обворожительно поёт маленький хор.              После третьего звона колокола как раз началась рядовая служба. Прихожан внутри кот наплакал: сегодня не какой-то праздник, не воскресенье, но в церковном календаре всегда есть повод лишний раз коптить свечи, чтобы одинокие старички вылезли из дома на поклон. Я прохожу мимо кассирши, что разложила свои старые кости на смятых купюрах и наверняка всю службу так и просидит, как статуэтка жабы на монетах. Она смотрит на меня с прищуром; наверное, всегда подозревает в том, что я захочу украсть эти деньги, что валяются у неё по всему столу. Останавливаюсь рядом с подставкой, где горит пара-тройка свеч. Одна из них уже почему-то уже расплавилась больше чем наполовину, и я тянусь к ней, чтобы потушить. Видел как-то, как одна женщина фанатично выбрасывала все свечи, что стояли рядом с поставленной ею, и задувала их прямо как на праздничном торте. Но мне больше нравится тушить их пальцами, чувствовать на миг это жжение, пока огонёк не задохнётся между подушечек.              Я сажусь наблюдать за горящими свечами на сиденье неподалёку от алтаря. Хористы стоят тут совсем рядом, за деревянной перегородкой — мне будет лучше слышно. Парочка тоненьких сопрано, оттеняющий их бас и какой-то мальчишеский голос, что пытается вытянуть все недостающие тона. Я не смотрю в их сторону, чтобы ощущение, что это кучка белокрылых ангелочков поёт прямо с неба, никуда не пропадало. Ни единого слова разобрать в их песнопениях я всё равно не могу, поэтому лишь вслушиваюсь в поток звука, что льется как лесной ручей.              — Снова здесь, неприкаянная душа?              Голос тихий и настолько ровный, что совсем не мешает пению хора, а скорее шелестит ему в такт. Я узнаю его: это же священник этого храма, отец Даан. Помимо него тут есть есть лишь ещё один, который и ведёт богослужение сегодня, пока Даан ему помогает из закулисья. Выглядит мужчина с каждым разом всё более уставшим и иссушенным, будто уже превращается в мощи. Стало быть, какая-то болезнь всё больше давит на него, а он так скромно не просит у своего Бога здоровья. Но дяденька он добрый, смиренный как настоящий монах. И ко мне относится так заботливо, как к котенку, что прибился к храму.              — У меня просто есть немного свободного времени, — тихо-тихо отвечаю, зная, что он всё равно услышит, даже если я скажу это только в мыслях.              — Славно это, когда в досуге душа к Богу тянется, — улыбается он призрачно, не шире, чем бородатый святой на иконе за его спиной.              Я не возражаю. Пусть дяденька думает обо мне настолько хорошо, как ему хочется. Я никогда не рассказывал о том, почему на самом деле заглядываю сюда. Но тот пронзительный взгляд, которым Даан смотрит куда-то мне в чело, даёт предположить, что, может быть, есть у него мнение куда более близкое к правде.              Звучит упоминание Бога, очередное «аминь», и отец Даан крестится, как ему полагается, а потом вновь поворачивается ко мне. Я даже не поднимаю рук, так как всё равно не умею.              — Знаешь молитвы какие, дитя? — спрашивает.              — А вы выгоните меня, если нет?              Мне кажется, он позабавился от моего ответа, пусть никакой реакции я и не увидел. Пока не надо креститься, отец держит руки смиренно сложенными на солнечном сплетении.              — Благой помысел слаще Господу заученных слов.              Какая незадача, что у меня нет ни того, ни другого. У меня вообще нечего предложить этому их Богу, но я ничего и не прошу взамен. Как по мне, вполне справедливое сосуществование.              — Не поможешь мне? — Видимо, отец Даан вспомнил, что у него всё ещё есть какая-то работа.              — А что, нет никого получше на эту роль? — осматриваюсь по сторонам в поисках других помощников.              — Как был у Аарона сын ещё мал, то во всём нам помогал во храме, — качает священник головой. — Да вот только вылетают птенцы из гнезда отцовского, надобно ему своё место мирское искать.              Точно, Аарон. Вот как этого второго дяденьку звать, что сейчас заливисто эту божью книжонку читает. Голос у него погромче и посильнее будет, его-то Бог должен услышать сквозь плотную завесу туч. Видимо, и правда только эти двое есть на всю церквушку. И отец Даан не выглядит как тот, у кого хватит сил на большой объем работы.              — Что надо делать? — спрашиваю, будто от этого и правда зависит моё согласие.              — Поднеси кувшин этот, прошу.              Дядюшка Даан показывает своей сухой рукой в сторону затертого металлического кувшина. Выглядит не таким уж и большим, задачка скорее просто занять руки. Я киваю и беру его за ручки, чтобы взять со столика. А нет, первое впечатление обманчиво — сосуд-то тяжеловат. Или, стало быть, я такой же хлипкий, как престарелый священник. Но как-то уже и не откажешься, раз взялся.              Служитель медленным шагом ведёт меня в неприметную кладовку рядом с алтарём. Внутри одновременно пусто и тесно, будто это кроты нарыли нору в полых стенах храма. Я ставлю кувшин на столик, рядом с пресными булочками, которые Даан наверняка сам и пек. Не знаю, как они зовутся, но мне нравится их подолгу жевать. Везёт, когда мне перепадает одна в конце богослужения.              — Голоден? — Даан замечает мой интерес.              Я стою неподвижно, не зная, надо ли соглашаться или вежливо отказываться в такой ситуации. Но дяденька сам берёт одну и протягивает мне:              — Бери. Это — тело Христово.              Мне сравнение как-то не особо нравится. Каннибализм можно было и оставить иноверцам из леса, чтобы лицо не терять. Тем не менее, сдобного Бога я кусаю без задней мысли.              — А это тогда что? — киваю на багровую жидкость в том кувшине, что я нёс.              — Кровь Его.              А как же.              Пресная булка во рту вновь превращается в вязкое тесто. Липнет к зубам почти как жвачка. Чтобы жевать было не так сухо, я макаю кончик хлебушка в так называемую кровь. А вместе-то вкуснее. Только вместо железного привкуса у напитка легкая-легкая терпчинка, как у алкоголя. Это вино.                     — А, мне такое ещё нельзя, — констатирую, пусть и уже поздно. Если бы мне было до этого какое-то дело, то я бы похвастался Марсу, что теперь большой мальчик и тоже попробовал спиртное. Без подробностей разве что.              «От такого количества ничего не будет», — сказал бы наверняка любой другой дядька на месте Даана. Но тот и вовсе ничего не говорит, может даже пропустил мои слова мимо ушей. Или это скорее я в упор не слышу ни одной его реплики. В ушах отчего-то невыносимо пищит.              Опять звенят колокола. Служба так быстро закончилась? А как же эти булочки с вином? Кажется, это зовётся причастием, когда священник даёт попробовать их смесь из ложечки. Вкус внезапно и правда начинает отдавать чем-то гадко-приторным, будто я жую чью-то сырую плоть. Не припоминаю также, чтобы раньше эти булки вызывали у меня такой приступ тошноты.              Я закрываю рот рукой, будто это как-то поможет. Голова идёт кругом, на ватных ногах я едва выхожу из этой кладовки. Но почему-то оказываюсь не в темном уголке возле свеч, а в самом центре алтаря. Затоптанный красный ковер указывает мне путь прямо на выход из церкви. Я следую по нему как по единственному ориентиру в смазанном окружении.              Только добравшись почти до самого выхода я замечаю, что там кто-то стоит. Красная фигура не то преграждает мне путь, не то хочет вывести. Тянет ко мне руку и зовёт:              — Я пришла за тобой, Натаниэль.