Немного о...

Оказалось, что доктор был прав. Егору было не до наблюдений за происходящим, ему было так странно по началу, что он решил, будто просто очень сильно хочет в туалет, заперся там и не хотел вылезать, сидя на горшке и выпуская из себя странную жижу - отходили воды и он, как врач, это должен был понимать, но не понимал. И вообще... На утке было так уютно, пусть ему до этого и сделали ого-го сколько клизм, и в туалет ему не могло хотеться просто физически. Медбратья чуть ли не насильно вытянули его. Омеги не женщины беты - роды у них реактивные. Быстро и больно, сразу, без поступательного усиления боли. Так писали в научных статьях. Однако Егору показалось, будто все это ложь и провокация, ведь конкретно он рожал, как ему казалось, целое столетие. Или тысячелетие. В какой то момент боль от постоянных спазмов стала настолько тупой и ноющей, выматывающей, что он даже хотел уйти домой и не рожать вообще, потом стало еще больнее, и он понял, что уйти не получится, решил стойко и мужественно перетерпеть происходящее. Он пытался тужиться, как показывал ему доктор, "дуть на свечку", периодически при этом, не выдерживая болезненных спазмов, терял сознание. От боли. От сумасшедшей нескончаемой боли. Скулил, пыхтел, пищал, плакал, просил усыпить себя. Становилось только больнее с каждой схватой. И это длилось так долго и изматывающе, что Егор сотню раз пожалел, что не послушал врача со своим хваленым любопытством. - От любопытства кошка сдохла, - будто читал его мысли врач, разрабататывая выход и саркастично интересуясь, - Принести зеркало? - Нет. - А чего так? - Сдохну, - спросил, нет, заключил Егор, чувствуя как плод постепенно, очень медленно, смещается к выходу, принявшись кричать от отчаяния, - Омежий бог, почему так медленно! И ребенок будто вернулся в исходную точку, заставляя омегу отчаянно колотить головой из стороны в сторону, исступленно рыча. Врач омега, должен был быть нежным и понимающим, но нет, усмехнулся при этом, прикрикнув на Егора. - Тихо! Дышишь неправильно. Резко вдохнул, так нельзя! Выдыхай! Мелко, дуй на свечку! Давай! Давай! Не втягивай так сильно воздух, а то он возвращается в исходное. Он делал как ему говорили. Или не как ему говорили. Он запутался. Это было убийственно медленно. Изматывающе. Но малыш двигался к выходу. Медленно. Медленно. Большой. Крупный малыш. - Бесконечный поход в туалет, - веселился доктор, командуя медбратьям перевернуть Егора на бок. Медбратья зачем-то перевернули его, приподняв ногу. А врач, сказав, "С омежьим богом", начал проникать внутрь Егора обеими руками. Егору показалось в этот момент, что его задница разорвется, лопнет от этого повсеместного растягивающего давления. Он кричал, вцепившись в руки держащих его медбратьев альф, царапая их своими мелкими ногтями, изворачиваясь дугой, как какой-то нелепый червь, чувствуя как внутри него руки доктора встречаются с головкой крохи, обхватывают головку малыша и начинают осторожно тянуть кроху вниз, преодолевая сильнейшие спазмы, мешающие работе. - Тужься, давай, последний рывок, - принялся кричать на него врач, уже не трогая малыша, а просто растягивая Егора, как какую-то резиновую перчатку изнутри. Егор же изможденный и измученный, из последних сил попытался сделать веленое. И наконец раздалось постыдно громогласное чавканье, сфинктер полностью расслабился, выпуская малыша... Егор, уже совсем бессознательно повисший на руках аккуратно укладывающих его медбратьев, почувствовал тотальное опустошение и услышал громкий пронзительный голос. Его маленького альфы. Его героя. Самого любимого на свете. Бледного- синюшного, волосатенького,с иссиня черными, торчащими в разные стороны волосами, кроху, которого доктор, обрезав пуповину и обмыв, заботливо уложил Егору на грудь со словами: - Это что за фрукт? Егор влюбленно улыбнулся, восторженно оглаживая крошечное тельце, своего горячего, мгновенно успокоившегося, мерно дышащего на груди альфеныша, и сказал, измученно глядя на прикрытые глазки с длиннющими ресницами и мелкими темными волосками покрывающими весь детский лобик: - Это киви, дядя доктор. Это настоящий киви. Его врач улыбнулся растроганно, а кто-то из медбратьев помог чуть приподняться. Егор не мог понять, чего от него хотят. Врач подсказал, меняя окровавленные перчатки на свежие: - Надо приложить к соску, - Егор послушно приложил малыша к себе, наблюдая, как тот ловко, еще не продрав глаза, сориентировался, что надо делать, смачно присосался, принявшись старательно работать. Вытягивая из Егора первые капельки нежного, терпкого, сладкого пахучего омежьего молочка. Заставляя Егора блаженно прикрыть глаза и наконец расслабиться. Его мылыш рядом, его крошка. У него на руках. Он почти не чувствовал, как врач принялся обрабатывать зияющую дырку какими-то мазями, поясняя: - Без паники только. Первый месяц самый трудный. Даже не думай подходить к зеркалу и рассматривать себя сзади. Все вернется к исходному состоянию, но надо переждать. Хорошо? Егор кивнул: - Хорошо, - его вообще не волновало, что происходит с ним, тем более сзади, его волновал только его малыш, которого он с нескрываемым восторгом рассматривал, запоминая, обожая каждую черточку, - На переносице капиллярчики полопались. - Пройдет, - заверил врач, - Это я сжал, когда вытягивал. Мелочи. У альф так вообще быстро проходит. Невесомо огладил трепыхающийся родничок, а когда малыш вдоволь налакомился, приподнял поближе к своему лицу и поцеловал любимый лобик, принюхиваясь к своему малышу, слушая еле слышное кряхтение, и ощущая прикосновение крошечных ручек к своему лицу. Он был счастлив в этот момент, и он точно для себя знал, что с этого момента его жизнь будет меняться только в самую лучшую сторону.