Дом на окраине города.

      Банкет раскинулся во всём своём великолепии. Зал переливался огнями люстр, а воздух был наполнен лёгкой, переливчатой мелодией и шёпотом оживлённых бесед. Лакеи в строгих ливреях бесшумно скользили между гостями, ловко подливая шампанское в тонкие бокалы. Мужчины в безупречных фраках и жилетах с галстуками-бантами или изящно повязанными шейными платками вели важные разговоры: обсуждали дела, делились последними столичными новостями, обменивались сдержанными шутками и поднимали бокалы в честь вежливых тостов. Дамы, облачённые в роскошные вечерние платья, вели неспешные беседы, чуть склоняя головы, и время от времени изящно прикрывались веерами, пряча улыбки или лёгкий румянец. Руби обернулась, и её лицо озарила широкая, ослепительная улыбка. Она кивнула одной из дам, стоявшей в окружении подруг — грациозно, почти неуловимо — и, не выпуская из рук бокал с шампанским, подняла его в безмолвном тосте, словно отдавая дань восхищения. Реджина проследила за её взглядом и, слегка приподняв бровь, усмехнулась: в уголках губ притаилась лёгкая ирония. — А я гляжу, ты времени зря не теряешь, — заметила она, чуть растягивая слова. — Уже с кем-то флиртуешь. В отличие от меня, ты, как стрекоза, порхаешь над прудом — быстро, легко, изящно… Всё успеваешь. — Её зовут Дороти Гейл, — с тёплой улыбкой ответила Руби, не отрывая взгляда от девушки. Затем обернулась к подруге и добавила, игриво подразнивая: — Ну уж, извини, что я не выгляжу так, как ты. Стоило здесь появиться Эмме, и ты сразу стала задумчивой — словно не на банкете, а в кабинете у строгого профессора, где надобно сию же минуту вывести какую-нибудь формулу. — Она понизила голос, едва заметно кивнув в сторону другого конца зала. — Посмотри лучше туда. Видишь? Эмма и Грэм стоят рядышком — ровно два голубка, право слово! Уж так нежно друг на друга смотрят, того и гляди, ворковать начнут. Реджина открыла было рот, чтобы ответить, но не успела произнести ни слова: к ним бесшумно подошла Эбигейл — светловолосая гостья с тонкими, аккуратными чертами лица. Её платье цвета лаванды мягко шелестело при каждом шаге. — Добрый вечер, дорогие! Руби, ты просто сияешь сегодня, — произнесла она с искренней улыбкой. — Это платье тебя так преображает — выглядишь потрясающе! Руби обернулась к ней, и её лицо озарилось приветливым выражением, а в глазах заплясали тёплые искорки. — Спасибо, Эбигейл. Ты очень добра. Слегка обмахиваясь веером, Эбигейл обратилась к Реджине — в этом плавном жесте читалась привычная светская непринуждённость. — Реджина, а ты — просто воплощение элегантности! Ты так постаралась — всё продумано до мелочей: и декор, и музыка, и атмосфера… Думаю, твой муж в полном восторге. — Благодарю, Эбигейл, — сдержанно ответила брюнетка, слегка кивнув. — Старалась, конечно, но, знаешь, когда организовываешь такое событие, порой кажется, что всё идёт не так, как задумано. Но я рада, что гостям нравится. — О, гостям определённо нравится! — восторженно подхватила она. — Вы только посмотрите на Эмму — она сегодня восхитительна и произвела на всех неизгладимое впечатление. Такая галантная, такая обаятельная… Она кажется выше, значительнее, заметнее в своём фраке, а взгляд у неё — ясный и смелый, словно ей ни к чему прятаться за светской маской. Пойду поприветствую её и приглашу на танец. Думаю, она не откажет. Эбигейл плавно направилась к ней, скользя между гостями с той непринуждённой грацией, что даётся лишь годами светских приёмов. Руби проводила её взглядом и тихо, с лукавой улыбкой, заметила: — Реджина, вот и второй претендент на сердце Эммы. Она с самой невинной улыбкой и с безупречной любезностью забирает желаемое прямо у тебя из-под носа. И ведь не придерёшься: всё так учтиво, так безупречно… Словно и не флирт вовсе, а просто вежливость, достойная высшего света. Брюнетка невольно сжала ножку бокала так, что костяшки пальцев побелели. На её лице отчётливо проступили желваки, а губы плотно сомкнулись. Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и едва слышно выдохнула, прежде чем ответить: — Я уже сама не ведаю, что творю, сама не осознаю, какие мысли меня одолевают: так и тянет встать у неё на пути и сомкнуть пальцы на её хрупкой шее. — А мне вот интересно, кто же будет следующим? — с улыбкой подначивала Руби, словно мягко подталкивая её сделать важный шаг в отношении Эммы. — Может, та брюнетка у камина? Видела, как она на неё поглядывает? Или, гляди, пожилая леди в жемчугах уже строит ей глазки… Реджина бросила на подругу короткий взгляд и невесело усмехнулась. — Ты всегда умеешь поднять настроение, Руби. Но шутки сейчас совсем неуместны. Я чувствую, как внутри всё закипает. Мне срочно нужен глоток свежего воздуха, иначе мои чувства возьмут верх, и я не отвечаю за последствия. — Отлично, — с улыбкой кивнула Руби. То, что ей удалось пробиться сквозь ледяную броню Реджины, дарило ей огромное, тихое счастье. — А я пока перекинусь парой слов с Дороти. Встретимся у террасы? Я принесу тебе бокал шампанского, чтобы ты смогла успокоиться и перевести дух. И, может, заодно придумаем какой-нибудь хитрый план, как отвадить всех прелестниц и Грэма Гумберта от нашей Эммы. Брюнетка глубоко вздохнула и возвела глаза к потолку. — Ох, ты просто невыносима, Руби! — ответила она. — Прости, сегодня во мне разыгралась особая разновидность очарования — немного колючая, зато искренняя!       Руби улыбнулась и отошла от неё. Пробираясь сквозь толпу гостей, она ловила обрывки разговоров, смешки, комплименты и восхищённые вздохи. Кто-то восхищался декором зала, кто-то обсуждал последние столичные новости, а пара пожилых джентльменов увлечённо спорила о достоинствах разных сортов шампанского. Она ловко лавировала между группами людей, то кивая знакомым, то обмениваясь с кем-то парой вежливых фраз. Взгляд её скользил по залу, пока, наконец, не остановился на Дороти: та уже одна стояла у окна и задумчиво смотрела в сад, где фонарики из тончайшего стекла мерцали в полумраке; их мягкие живые огоньки дрожали, отбрасывая на листву трепетные отсветы. Руби отправилась к ней, стараясь не привлекать лишнего внимания. По пути она заметила, как пожилая дама в жемчугах подошла к молодому офицеру и теперь что-то оживлённо ему рассказывала, кокетливо наклоняя голову. Руби едва заметно усмехнулась, но тут же сосредоточилась на своей цели. — Дороти, добрый вечер, — мягко произнесла она, приблизившись к девушке и улыбнувшись. — Вы выглядите просто очаровательно. Это платье словно подобрано под цвет ваших глаз — смотрится невероятно гармонично. Дороти обернулась, и на её лице отразилось искреннее удовольствие от комплимента. — О, Руби, спасибо! — ответила она с лёгким румянцем на щеках. — Вы очень добры. И вы сегодня такая выразительная… Этот оттенок красного… он вас невероятно украшает — подчёркивает вашу яркость и харизму. — Знаете, я хотела спросить: вы уже танцевали сегодня? Или, может, хотели бы пройтись по саду? Там сейчас так красиво: огни, тишина, свежий воздух… Девушка на мгновение задумалась, бросила взгляд в зал, словно что-то взвешивая, а затем улыбнулась. — С удовольствием. Сад звучит чудесно. — Тогда пойдёмте, — предложила Руби, протягивая ей руку. — И, может быть, по пути обсудим что-нибудь более интересное, чем светские сплетни? Они направились к выходу на террасу, плавно скользя между гостями, и вскоре шум зала остался позади, уступив место шёпоту листвы и мягкому мерцанию огней в саду.       Реджина увидела, как Эбигейл подходит к Эмме, как они разговаривают, как та берёт её за руку и с очаровательной улыбкой выводит в середину зала. Заиграла музыка — плавный вальс, наполнивший пространство изысканными переливами. Они закружились в танце посреди гостей: Эбигейл с очарованием смотрела на Эмму, а Эмма, в свою очередь, слегка улыбалась, глядя на неё. Брюнетка мгновенно развернулась, собираясь покинуть зал: ей хотелось исчезнуть хоть ненадолго, укрыться, лишь бы не видеть перед глазами эту танцующую пару, но не успела она сделать и двух шагов, как наткнулась лицом к лицу на мистера Голда. Он подошёл к ней, словно тень, возникшая из ниоткуда. В гуле музыки и голосов его появление показалось Реджине зловещим: будто сама атмосфера зала на мгновение сгустилась вокруг них. — Голд… — с явной неприязнью произнесла она, невольно отступая на шаг. — Что тебе нужно? — Поговорить. Наедине, — сухо ответил он, и его взгляд, холодный и цепкий, заставил её внутренне напрячься. — О чём ещё нам говорить? — резко бросила она, стараясь сохранить самообладание. — Мы всё уже обсудили. И, кажется, я всё досконально объяснила тебе тогда. Я не знаю, где Белль. Меня теперь это не касается. У меня новая служанка, и я ею довольна. Голд чуть склонил голову, изучающе глядя на неё. Его губы тронула едва заметная улыбка — не добрая, а какая-то хищная, будто он уже знал этот ответ прежде, чем она его произнесла. — Нам стоит поговорить об этом ещё раз, — холодно сказал он, понизив голос так, чтобы слышала только Реджина. — Я настаиваю. Пойдём, здесь слишком шумно. Всего несколько минут твоего внимания — и ты дальше продолжишь наблюдать за своей подругой, в которой души не чаешь и от которой глаз отвести не можешь… Которая сейчас веселится посередине зала, танцуя с этой… очаровательной особой, а ты никак не можешь успокоиться, места себе не находишь. Реджина почувствовала, как кровь прилила к щекам. Он не просто следил за ней — он изучал её, подмечал каждое движение, каждую эмоцию. И сейчас его слова прозвучали как откровенная угроза: он знал, что она наблюдала за Эммой весь вечер, знал, что это задевает её. Она сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Он знает, что она не станет рисковать. Не сейчас. Что угроза разоблачения перед Робином — самый надёжный способ заставить её подчиниться. — Хорошо, — наконец произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Пойдём. Поговорим ещё раз. Но я не позволю тебе шантажировать меня угрозой рассказать всё Робину. Я выкручусь, а вот ты… Она сделала паузу. В её глазах на миг вспыхнул упрямый отблеск сопротивления. — А вот ты рискуешь потерять куда больше, чем думаешь. Робин — не тот человек, с кем стоит играть. И если он узнает, что ты пытался вбить клин между нами, используя какие-то сомнительные намёки… думаешь, он станет разбираться, правда это или ложь? Боюсь, он тебя за врага сочтёт, а ведь кое-какие основания уже и впрямь имеются. И поверь, у него достаточно влияния, чтобы сделать твою жизнь… менее комфортной. Голд на мгновение замер, его брови слегка приподнялись, уголок рта дрогнул, но улыбка так и не появилась. — Ты угрожаешь мне, Реджина? — тихо спросил он. В его голосе прозвучала нотка удивления, смешанного с интересом. — Нет, — твёрдо ответила она. — Я предупреждаю. — Хорошо. Ты выслушаешь меня, а я, в свою очередь, гарантирую, что твой муж не узнает ничего, что могло бы его расстроить. Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное, и добавил: — По крайней мере, пока ты ведёшь себя разумно и не переходишь грань приличия. И снова явная угроза. Реджина почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Веди. Но помни: я не из тех, кто позволяет собой манипулировать. Голд лишь усмехнулся и жестом предложил ей идти первой. Реджина расправила плечи, сделала глубокий вдох и направилась к выходу из зала — прочь от музыки, прочь от ярких огней и беззаботных гостей, навстречу тягостному разговору, от одной мысли о котором становилось не по себе.

***

      Эмма плавно кружилась в танце с Эбигейл, ловя на себе блики огней, что рассыпались дрожащими золотыми пятнами по стенам и потолку. Улыбка невольно тронула её губы, но в ней сквозила лёгкая, почти неуловимая грусть. Внезапно сердце неприятно ёкнуло — внутри поднялась холодная, тягучая тревога, и взгляд сам собой скользнул в сторону. Рядом с Реджиной внезапно возник Голд. Их разговор затянулся: пронизывающие взгляды, сдержанные жесты, едва уловимые кивки — всё выдавало скрытое напряжение. Не оборачиваясь, они направились к двери, свернули в сторону и исчезли за пределами зала, оставив после себя лишь тень беспокойства.       Они прошли в тихую гостиную. Пропустив Реджину, Голд переступил порог и плотно закрыл за собой дверь — будто отрезал её и себя от всего, что осталось снаружи. Тишина здесь казалась осязаемой: она обволакивала, давила на плечи. Его шаги по мягкому ковру были почти не слышны, и в этой гнетущей тишине каждый звук отдавался в висках тяжёлым эхом. Приглушённые голоса гостей и музыка из зала доносились словно из другого мира — далёкие, размытые, почти нереальные. — Я побывал у её отца, — наконец произнёс он, медленно поворачиваясь к брюнетке. — Когда я приехал к нему, её и близко там не было — будто сквозь землю провалилась. Даже пожелай она исчезнуть, уехать хоть на край света — всё равно не смогла бы. Скажи, где она? В его голосе звучала не просто просьба, а мольба, смешанная с нарастающей тревогой, почти отчаянием. Реджина медленно повернулась к нему. Её тёмный взгляд не дрогнул, хотя внутри всё клокотало, как в жерле вулкана. Она сделала глубокий вдох, словно набираясь сил, и твёрдо ответила: — Я не знаю, где она. — Знаешь, — резко бросил Голд, делая шаг вперёд. Его голос с каждым словом становился жёстче, обретал стальные нотки. — Это твоих рук дело. Ты спланировала всё заранее, верно? Увести её прямо у меня из-под носа… Не ожидал от тебя подобной низости, Реджина. Или это твоя новая забава — поиграть со мной? Брюнетка выпрямилась, расправила плечи; взгляд стал ещё темнее, почти непроницаемым. Она сделала шаг навстречу и произнесла с ледяной ясностью: — Забава? Нет. Просто я не обязана отчитываться перед тобой, дядя. Это была моя служанка, и я решаю её судьбу. Ты слишком долго считал, что весь мир крутится вокруг твоих желаний. Пора понять: есть вещи, которые неподвластны тебе. Мистер Голд сжал пальцы на рукояти трости так, что костяшки побелели. Он резко отвернулся к окну, будто пытаясь взять себя в руки, затем снова обернулся к Реджине. Голос его стал тише, а оттого — ещё опаснее: — Ты ведь знаешь, как мне дорога Белль. И всё равно прячешь её. Зачем? Чтобы ранить как можно больнее? Чтобы напомнить, кто здесь сильнее? Или ты просто наслаждаешься моей беспомощностью? Реджина усмехнулась — горько, с издёвкой. Она медленно покачала головой, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Ты ведь тоже понимал, как мне был дорог Дэниел. Ты прекрасно знал, что он значил для меня. А что вы сделали с моей матушкой? Вы жестоко убили его — хладнокровно, расчётливо, как будто избавлялись от ненужной вещи. Ты думаешь, я забыла? Думаешь, время залечило эту рану? Голд резко выдохнул. Он сделал шаг назад. Лицо исказилось от гнева, в глазах читалась неприкрытая ярость. — Дэниел! Опять ты за своё! Столько лет прошло. Заметь, ты не прозябаешь в нищете с бездарным конюхом. Ты замужем за влиятельным человеком — благодаря мне. Ты живёшь в роскоши, имеешь власть, влияние… Или ты просто ждёшь, что я склоню голову и признаю вину? Так знай: я поступал так, как считал нужным. Во благо всем нам. И я не стану каяться перед тобой за каждый свой шаг. Не заслуживаешь ты этого покаяния. — Не нужно мне твоё покаяние. Мне от тебя ничего не нужно. Только оставь Белль в покое. Забудь её. Отпусти — и мы оба сможем вздохнуть свободнее.       Эмма отчётливо видела, в какую сторону они свернули. Слишком долго их не было, и, уже не раздумывая, она отправилась вслед за ними, сжимая кулаки. — Скажи честно, чего ты добиваешься? — Голд снова сделал шаг вперёд. Тень от свечей в канделябрах легла на его лицо, искажая черты, делая их почти демоническими. — Хочешь, чтобы я сорвался? Чтобы потерял контроль? Чтобы сделал что-то, о чём потом пожалею? Ты играешь с огнём, Реджина. Брюнетка чуть наклонила голову, её тёмный взгляд стал острым, как лезвие. Она выдержала паузу — долгую, напряжённую — и произнесла тихо, но отчётливо; каждое слово — как удар: — Я хочу, чтобы ты страдал. Чтобы ворочался каждую ночь без сна, чтобы каждое утро начиналось с той же тяжести, с которой просыпалась я много лет. Чтобы твоя душа рвалась на части от бессилия, от осознания, что есть вещи, которые тебе не подвластны. Ты пришёл сюда взять своё. Но на сей раз тебе придётся отступить. Ты никогда больше, слышишь… никогда не увидишь Белль. Она будет жить свободно — вдали от тебя, от твоего влияния, от твоей жестокости. — Не испытывай моё терпение. Будто ты не знаешь, на что я способен, — в голосе Голда зазвучали угрожающие нотки. — Я могу разрушить всё… Своими действиями ты рискуешь собственной безопасностью. Скажи лучше, где её искать? — Я не скажу. Можешь сердиться, можешь угрожать — это ничего не изменит. Белль в безопасности. Стоит ей узнать, кто ты и что таится в твоей душе, она ужаснётся. Тебе пора понять: не всё в этом мире принадлежит тебе. А теперь прошу — уходи. Пока я ещё готова ограничиться этой просьбой. Голд в ярости бросил трость — та глухо ударилась о пол. Он стремительно приблизился к Реджине, схватил её за локоть и толкнул к ближайшей стене. Резким движением он подошёл вплотную, поднёс руку к её горлу и замер, долго глядя на неё, будто пытаясь прочесть мысли сквозь холодную маску, за которой скрывалась буря эмоций. Его дыхание участилось, в глазах бушевала гамма чувств: гнев, отчаяние, боль. И он увидел эту победную улыбку на её губах. — Хватит подталкивать меня к краю. Ты знаешь, что будет, если я утрачу самообладание. Говори: где она? Реджина не дрогнула, не отвела взгляда — в её глазах читалась непоколебимая решимость. Голос упал до шёпота, но от этого звучал ещё страшнее, словно окончательный приговор, не подлежащий обжалованию: — Я сберегу эту тайну. Белль тебе уже не вернуть. Никогда. Он сжал её горло чуть сильнее — пальцы впились в кожу. Собрав всю накопившуюся ненависть, она выговорила хрипло, но отчётливо: — Чудовище…       Эмма взялась за дверную ручку — руки невольно дрогнули. Толкнув дверь в гостиную, она замерла на пороге. Дыхание перехватило от увиденного: Голд сжимал горло Реджины, а в его глазах плескалась такая ледяная, беспощадная решимость, что по спине пробежал жуткий холодок. Не осознавая собственных движений, она метнулась вперёд, схватила трость Голда и с силой ударила по руке, сжимавшей горло. — Отпусти её, сейчас же. Иначе я тебе все кости переломаю. Голд резко отдёрнул руку, морщась от боли, и медленно обернулся к Эмме. Реджина, задыхаясь, сползла по стене на пол, судорожно вцепившись в горло и закашлявшись. — О, Эмма, спасительница, — с ядовитой усмешкой произнёс он, забирая из её рук трость. — Рад видеть тебя. Какое… мужественное решение касательно наряда. Весьма смело. Вы, должно быть, решили предвосхитить грядущую моду — или же бросить свету маленькую перчатку? Она шагнула вперёд, взгляд её был твёрд: — Лучше закрой свой рот и убирайся вон отсюда, пока я держу себя в руках. Голд скрипнул зубами, будто с трудом удерживая рвущуюся наружу ярость, и, едва склонив голову в нарочито сдержанном поклоне, тихо, с ледяной отчётливостью обронил: — Что ж, тогда я откланиваюсь. Примите мои наилучшие пожелания, дамы, и не забывайте о приличиях. С этими словами он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, и эхо этого звука ещё несколько мгновений дрожало в воздухе.

***

— Как ты себя чувствуешь? — Эмма бросилась к ней, стремительно преодолев расстояние в несколько шагов, и протянула руку. Её взгляд был полон тревоги. Реджина, опираясь на её ладонь, с трудом поднялась на ноги. Она судорожно втянула воздух, потёрла шею, будто пытаясь стереть следы недавнего кошмара, и в её глазах вспыхнул тот самый колючий огонь, который Эмма столько раз видела прежде — холодный, острый, обжигающий. — Уже лучше, — резко, почти хлестко произнесла она. — Возвращайся в зал. Там тебя уже заждались: Эбигейл, с которой ты так изящно танцевала, — ну просто загляденье, да и Грэм наверняка где-то поблизости, возможно, разыскивает тебя. Эмма невольно дёрнулась, словно от пощёчины. Она отступила на шаг, и голос её сорвался, приобретя хриплый, надломленный оттенок: — Я уберегла тебя от Голда. Ты могла не выстоять, он бы… Я видела, как он сжимал твоё горло. И ты сейчас меня в чём-то обвиняешь? Грэм… Эбигейл… А ты будто всё это время одна была! Она отстранилась от неё, сделала паузу, пытаясь унять дрожь в голосе, и продолжила, с каждым произнесённым словом явственно теряя самообладание: — Я постоянно вижу тебя с Руби: то вы в конюшне, то у озера, то ты возвращаешься от неё лишь под утро, то вы на прогулке — и кто знает, чем вы там занимаетесь. А сегодня — то вы шепчетесь в углу, то смеётесь так, будто весь мир вокруг вас не существует. Реджина резко вскинула голову. В её тёмном взгляде вспыхнуло холодное пламя — то самое, от которого у Эммы всякий раз внутри всё сжималось, будто невидимая рука сдавливала сердце. — И что с того? — отрезала она, чеканя каждое слово. — Ты не вправе меня осуждать. За Руби мне перед тобой отчитываться незачем. Ты флиртуешь с Грэмом, танцуешь с Эбигейл, улыбаешься ей — ну так иди, веселись дальше. Наслаждайся их вниманием, раз уж оно тебе так дорого. Внутри у Эммы всё вскипело. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как гнев и боль смешиваются в единый клубок, жгучий и удушающий. — Хватит с меня! — повысила она голос, резко, непривычно громко, так что даже хрустальная ваза на столе тихонько звякнула, а свечи в канделябре затрепетали, отбрасывая неровные тени на стены. Реджина вздрогнула и распахнула глаза от неожиданности. — Да сколько можно? Меня это вконец достало! Ты из меня всю душу вытянула. Каждый твой взгляд, каждое слово — будто нож в сердце. — Эмма, не волнуйся так, — брюнетка попыталась говорить чуть мягче и сжала пальцы, стараясь унять внутреннюю дрожь, но Эмма уже не слышала её. — Ты извела меня своим холодным взглядом, стальным голосом, тем, как ты отводишь глаза, будто меня вообще нет, и этой твоей ледяной вежливостью, от которой внутри всё сжимается, — она нервно расхаживала по комнате, её словно волной несло вперёд, слова вырывались сами собой, обнажая душу. — Мои чувства к тебе не менялись годами, а ты неизменно меня прогоняешь. Снова и снова… — Эмма, возьми себя в руки! — её голос прозвучал твёрже, но слух Эммы словно отключился. — Ты раз за разом меня отталкиваешь. До чего же тягостно всё это… Когда же прекратится столь жестокое испытание? До каких пор ты будешь терзать мою душу? — Эмма, приди в себя! — повторила Реджина, но уже тише, почти умоляюще. Эмма не заметила, как сократила расстояние между ними — теперь их разделяли считанные шаги. В её зелёных глазах читалась буря: злость, боль, отчаяние — годами сдерживаемые чувства рвались наружу. — Твоё поведение уже несказанно раздражает меня! — продолжила она. — Я больше не могу так жить: в вечном ожидании твоего ласкового взгляда, в тихой надежде, что когда-то смогу занять в твоей жизни особое место… Она высказалась, сделала глубокий вдох и выдох. Тишина повисла тяжёлая, густая, словно в воздухе застыло предчувствие грозы, готовое разразиться молнией. И в этот миг вся накопившаяся страсть, отчаяние и мучительная тяга прорвались наружу. — Эмма… — начала Реджина, но не успела договорить. Она невольно отступила и прижалась спиной к стене, будто ища опору. Эмма порывисто подалась вперёд и прикоснулась к её чувственным губам — жарко, отчаянно, перебивая её слова, её возражения, саму её холодность. Поцелуй выходил неровным, рваным, обжигающе настойчивым — так, будто он был единственным способом наконец прорваться сквозь стены, которые были возведены между ними. Но брюнетка не ответила, её взгляд был полон недоумения. Она осталась неподвижной, и это безмолвие ударило сильнее любых резких слов. Внутри у Эммы всё оборвалось, холод пополз по спине, сковывая движения. Она отступила на полшага, и её голос прозвучал глухо, с той самой надломленной горечью: — Ты снова выбираешь не меня… Реджина молча смотрела на неё: тёмный взгляд блуждал по её лицу, отмечая каждую черту, каждую тень боли; грудь неровно вздымалась, будто ей не хватало воздуха. В гостиной повисла пауза, в которой слышно было лишь их прерывистое дыхание. Наконец она глубоко, судорожно вздохнула, протянула руки и, ухватившись за лацкан фрака, притянула её к себе. Пальцы слегка дрожали. — Эмма… я… я… — голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Эмма… Тебя. Я выбираю только тебя… И, не дав ей опомниться, она прильнула к её губам — охваченная вихрем чувств: страстно и требовательно, вкладывая в этот поцелуй всю бездну невысказанных слов, все долгие годы тягостного молчания.