Трудно быть хорошим, когда ты лучший

      — Вас исключили из медицинской школы Стохесса, из колледжа Хлорбы, а теперь вы умудрились вылететь ещё из университета столицы, — с сокрушенным видом пролепетала миловидная брюнетка, поправляя оборку на своем нарядном платье. — Если дело пойдет так и дальше, Марко, пожалуй, никогда не выучиться на врача. А ведь он так хотел стать военным хирургом.       — Ботт может получить образование фельдшера в Джинае*, куда он как раз и собирался вернуться после окончания университета, — ухмыльнувшись, весело сообщил её спутник, шатен со светло-карими глазами, — а потом, наработав нужные навыки под присмотром нового куратора, попробовать себя на поприще хирургии. Так что кому-кому, но Марко насчет своей карьерной «несостоятельности» беспокоиться уж точно не стоит.       Весенний полдень находился в самом разгаре. Двое юношей, разместившись на крыльце поместья, принадлежавшего влиятельному в округе Стохесса человеку, под управлением которого находился один из крупнейших госпиталей города, бездельничали в обществе его приемной дочери — Микасы Аккерман. Истощив запасы терпения преподавателей своими бесконечными выходками, Жан был выдворен вместе со своим приятелем Конни Спрингером из медицинской школы Стохесса, умудрившись накануне завалить почти все экзамены. Последним шансом реабилитироваться в глазах бывших преподавателей и вернуть к себе уважение со стороны родителей, оставалась возможность попасть на практику в госпиталь. Собственно, для этой цели ребята и приехали в поместье, намереваясь передать прошение его владельцу — Маркусу Ландсбергу через Микасу, однако так не застав его на месте, ничуть не огорчились. Завязав беседу с его привлекательной приемной дочерью, закончившей пансион для молодых девиц и рассматривающей их исключение из медицинской школы, как презабавную штуку, парни не заметили, как быстро подошел к концу недавно начавшийся день.       Водворив своего приемного сына на стезю медицины, Маркус Ландсберг надеялся передать ему в будущем бразды управления серьёзным заведением, но поскольку за годы обучения в медицинской школе Леви Аккерман проявил крайнюю неспособность к усвоению знаний, граничившую с отсутствием дисциплины, подразумевавшей под собой постоянные прогулы занятий и устраиваемые против преподавателей бунты, дабы непослушное чадо проявило хоть какой-то интерес к учебе, в ближайшее время мужчина собирался применить по отношению к нему определенные меры.       Принимая во внимание несерьёзное отношение Леви к столь малоинтересному занятию, известный на всю округу доктор не терял надежды сделать из него настоящего хирурга и намереваясь как можно скорее забрать приемного сына из Митраса, где располагалось данное учебное заведение, он хотел отправить его в госпиталь Стохесса для дальнейшего прохождения практики. На днях марлийцы объявили войну жителям Парадиза и, переживая внутреннее за судьбу острова, являвшегося до поры до времени оплотом их безопасности, мужчина пытался ускориться с воплощением своих планов в реальность, проявив себя самым ревностным и упрямым патриотом Элдии.       Покончив с медицинской стезей, Жан избрал для себя военное поприще, однако стоило ему перевестись в военную академию, чтобы позже пополнить ряды полиции, как по острову прокатился слух о надвигающейся войне с марли. Именно по этой причине с учебой в столь дорогой сердцу академии пришлось повременить.       Хуже всех было Конни Спрингеру. Его отец являлся владельцем небольшого земельного участка в деревне Рагако, прибыль от которого едва покрывала расходы на содержание этой земли, поэтому вложив немало вырученных средств в обучение сына, узнав об отчислении родного чада, мог знатно огорчиться подобной новости. Интуитивно догадываясь о таком повороте событий, возвращаться в Рагако Конни не спешил и, надеясь получить временный приют у местных знакомых, оттягивал с визитом в родную деревню как мог. И только общение со сводной сестрой Леви Аккермана ненадолго отвлекло парня от унылых мыслей о предстоящей встрече с родителями. А Жан, очутившись на некоторое время в центре внимания своей скромной компании, забыв обо всем на свете, был рад стараться развлекать Микасу болтовней, пока на небе не появится серповидный лик луны.       Микаса Аккерман давно запала в его сердце, и как ни старался он выкинуть из головы её образ, пытаясь переключиться на другую девушку, стоило ей попросить об очередной услуге, как он тут же оказывался у её ног, готовый выполнить любую из её безумных просьб. Отчаянная борьба с сердечной привязанностью почти всегда заканчивалась одним и тем же результатом: вместо того, чтобы возненавидеть очаровательную полуазиатку, умевшей манипулировать парнями, лишь бы получить желаемое, он только больше в неё влюблялся, надеясь дождаться взаимности. И когда ему начинало казаться, что с Микасой покончено и больше так продолжаться не может, спустя некоторое время образ темноглазой кокетки вновь воскресал в его памяти, задевая за живое. Он вставал перед ним на страницах учебников и художественных романов, в которые тот пытался погрузиться, лишь бы ненадолго отвлечься от неё; на лицах девушек, с которыми ему приходилось общаться за пределами университетских стен, но сколько бы времени не занимало это общение, очень скоро ловил себя на мысли, что снова думает о ней, не в состоянии избавиться от сильного наваждения.       Держась подчёркнуто вежливо по отношению к юношам, стремившихся завоевать её расположение, дальше дружбы отношения Микасы и Кирштайна не продвигались. Иной раз она позволяла поцеловать себя в щеку, (в отсутствие, разумеется, Леви, который мог устроить Жану хорошую взбучку из-за невинного, на первый взгляд, жеста), но никакой привязанности девушка к нему не испытывала. Тем не менее, в глубине души Жан был уверен, что он привлекает её, только сама она боится себе в этом признаться, а все из-за собственнической натуры Аккермана, который подстерегая свою сводную сестру на каждом шагу, в два счета расправляется с её «ухажерами», не оставляя ни единого шанса на личную жизнь.       Сейчас, конечно, она вряд ли ответит на его чувства, но как только они останутся друг с другом наедине, Микаса изменит свое поведение и озвучив вслух заветные слова, которые настойчиво лезли ему в голову, таки решиться попросить её руки. Просто надо быть более настойчивым и сделать все возможное, чтобы атмосфера располагала к откровенному общению, а там, получив согласие, в тот же день договориться с её отчимом о дате помолвки. В том, что Микаса ответит ему «да», самоуверенный юноша ни капли не сомневался, а когда долгожданная свадьба наконец состоится и полуазиатка станет его законной женой, можно будет подумать и о карьере в военной сфере.       Предвкушая завтрашний «сюрприз» в виде признания, Жан строил свои скоропалительные и многозначительные планы, как это обычно делают молодые люди в возрасте девятнадцати лет, когда жизнь ещё видится настолько прекрасной, что возможность поражения кажется просто невозможной, и каждый раз ловя на себе настороженные взгляды Микасы, он то и дело отворачивался, по привычке закрывая глаза.       В обществе Жана и Конни полуазиатка держалась с таким спокойствием и чувством собственного достоинства, что в этом было даже что-то трогательное. Её белое муслиновое платье удачно гармонировало с зелеными туфельками, а длинные темные волосы были убраны назад, так что когда она поворачивала голову, рассматривая окружающие пейзажи, на брошке, заколотой сбоку, то и дело отсвечивали лучи заходящего солнца. Она напоминала мечтательную девочку, которая полностью отдавшись собственным мыслям, лишь время от времени возвращалась к предмету разговора, поддерживая дискуссию из вежливости. И каждый раз, когда очередной вопрос заставал её врасплох, Микаса, виновато улыбнувшись, отводила в сторону свой меланхоличный взгляд и сделав вид, будто и вправду пытается вспомнить, упрямо отмалчивалась, не спеша вступать в затянувшуюся беседу. Завороженный её красотой, к концу дня Жан и вовсе притих и, чувствуя, что в этот раз он влюбился в неё окончательно и бесповоротно, смотрел на собеседницу, не отрывая глаз.       — Так вы действительно хотите пройти практику в Стохессе? — переспросила Микаса, одарив парня обворожительной и слегка грустной улыбкой. — А Дот Пиксис хотя бы в курсе ваших планов? Вы поставили его об этом в известность?       Столь прямолинейный вопрос выбил у ребят почву из-под ног, и успев однако спохватиться первым, улыбающийся Кирштайн нашел способ выкрутиться из непростого положения, куда они чуть не угодили вместе со Спрингером по вине своей любознательной подруги.       — Видишь ли, Микаса, — виновато хмыкнул он, касаясь рукой своей пепельного цвета шевелюры, — пока что у нас не было возможности поговорить с Пиксисом начистоту, поэтому мы и оставили ему Марко.       — А в прошлый раз он вам тоже ничего не обещал?       — В прошлый раз нам просто повезло, — утвердительно кивнул Кирштайн, опуская взгляд, в котором сверкнули на миг два озорных огонька. — В госпиталь доставили новое оборудование, которое он выиграл в позапрошлом месяце на тендере, вот тогда и начались проблемы. Пока эту рухлядь сгрузили с поезда и привезли в больницу, оно чуть не убило двух санитаров. Кружась вокруг махины с намерением разобраться в устройстве её работы, Пиксис все время дергал разные рычаги, пока в ней что-то не сгорело, а когда мы сообщили ему, что нас недавно выгнали из медицинской школы, и теперь мы хотим проходить практику под его руководством, он сначала на нас так дико посмотрел, а потом как заорет: «Боже милостивый! Это ж не студенты, а просто чума ходячая!». В тот момент в аппарате снова что-то вспыхнуло, а потом оттуда пошел дым, так что Пиксис выгнал нас из помещения. Остался один Марко. Теперь мы ждем от него результатов переговоров.       — Как вы думаете, он задаст ему хорошую взбучку?       — Нет, Ботта Пиксис не тронет, — спокойно отозвался Конни, невысокий, с коротко подстриженной шевелюрой, парень, чья деревенская внешность приковывала к себе внимание неискушенного городского жителя. — Мы его потому и оставили с ним разбираться, что только он в состоянии подобрать нужные для диалога слова, и хоть как-то повлиять на нашего несговорчивого куратора.       — А Леви разве был не с вами? — внезапно поинтересовалась Микаса, заранее придав своему лицу равнодушное выражение.       — А ты разве не в курсе последних событий? — удивился Спрингер, потирая затекшие ноги от неизменности позы. — Он укатил в столицу, заявив, что побудет там некоторое время, прежде чем вернется домой.       — Но почему он это сделал?       — Так его тоже выгнали из медицинской школы Стохесса! — радостно доложил Кирштайн, пристально следя за мимикой девушки и, заметив, как в её глазах промелькнуло что-то вроде сожаления и страха, как если бы ясное небо на пару мгновений закрыли темные облака, спохватившись, примирительным тоном добавил: — Извини, если что не так. Мы не хотели тебя расстраивать, пообещав накануне никому об этом не говорить, но раз уж ты являешься сводной сестрой Аккермана, то пообещай сохранить эту новость втайне.       Полуазиатке понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя и осознать последствия услышанного. Находясь с Леви в далеко не самых лучших отношениях, Микаса надеялась, что ей ещё долго не придется с ним видеться, а теперь боясь себе даже представить весь размах скандала, как только отчиму станут известны подробности инцидента, связанного с исключением Аккермана из престижного учебного заведения, она до последнего была уверена, что ребята её попросту разыгрывают, стремясь развести на эмоции.       Леви уже четыре раза пытались отчислить из университета: три раза — за провал экзаменов, четвертый — за пару дуэлей, запрещенных в стенах подобных заведений. Так что если бы не вмешательство отчима, хлопотавшего о восстановлении своего приемного сына в новой альма-матер, Аккерман вылетел бы оттуда раньше, чем это можно было себе представить. Так что не особо расстроившись насчет вылета Леви из очередного учебного заведения, Микаса, будучи в курсе вздорного и взбалмошного характера сводного брата, была несколько удивлена, что в последнем университете он ещё так долго продержался. Узнав о происшедшем, Маркус Ландсберг, конечно же, расстроится, но вряд ли выгонит его из дома, дав накануне жене обещание присматривать за ним, как за собственным сыном.       — А зачем он поехал в столицу? — спустя время поинтересовалась полуазиатка, когда первая эмоциональная встряска, как следствие услышанной новости, сошла на нет, и она позволила себе вздохнуть чуть спокойнее.       — А ты будто не догадываешься, — ухмыльнулся Жан, украдкой подмигнув рассеянному одногруппнику. — Надо же ему где-то перекантоваться, чтобы не попасться сразу под «горячую» руку строгого отчима.       Вздохнув, Микаса уныло улыбнулась. Увы, мальчики были плохо знакомы со взрывным характером Маркуса Ландсберга и если возникала необходимость добраться до приемного сына с целью наказать его за непослушание, для воплощения столь изысканного плана расстояния между городами не играли для него особой разницы.       — Но ты не переживай, — внезапно подмигнул Микасе Конни, заметив, как она побледнела, как будто вправду переживала за своего сводного брата, — как только у Леви закончатся деньги, (а произойдет это очень быстро), он будет тут как тут.       — А из-за чего его выгнали в этот раз? — дрогнувшим голосом осведомилась она, не совладав с волнением, которое охватывало её каждый раз, как только речь заходила о сводном брате.       — Так он же случайно прострелил Шадису ногу! — доложил Жан, предвкушая новый эмоциональный всплеск у скрытной собеседницы. — Только не смотри на меня такими испуганными глазами, Микаса. Мы не имеем ничего против нашего куратора, пусть он порой и орет на нас, как на каторжников. Тем не менее, как бы его не критиковала общественность, Кис Шадис не настолько исчерпал себя, как преподаватель, чтобы погибнуть от пули, выпущенной в него прямо во время занятий.       — Леви пришел тогда, чтобы похвастаться приобретенными шестизарядками, — уточнил Конни, перехватывая обреченный взгляд Микасы, — а вовсе не потому, что почувствовал тягу к медицине, как внушал профессорам целый месяц. Но Шадис на него зла не держит, хотя Аккерману, мне кажется, все же не стоило приходить на занятия с огнестрельным оружием, раз он так и не научился с ним обращаться.       — Но как бы там ни было, — вмешался Жан, перебив рассказчика на полуслове, — из-за того, что мы поделились с тобой этими сведениями, ты должна будешь пообещать находиться на празднике только со мной, и отдать мне все танцы.       Машинально кивнув, Микаса снова погрузилась в ставшее для неё привычным состояние отрешенности, и будучи не на шутку заинтригованными поведением своей подруги, ребята невольно переглянулись, ожидая от неё несколько иной реакции. По правде сказать, для Спрингера стало настоящим событием, что Кирштайн, бойкий на язык в присутствии посторонних, но совершенно неспособный контролировать свою речь в обществе любимой девушки, столь быстро добился от неё знаков внимания, но ощущая, что здесь скрыт какой-то подвох, радоваться за друга, несмотря на внешние, и вроде бы благополучные причины, почему-то не спешил.       — Микаса, ты просто прелесть! — воскликнул Жан, представляя себе картину уединения с полуазиаткой, чтобы признаться ей в своих чувствах, и заранее предвкушая гнев главного соперника в лице Аккермана, который в любой момент мог обрушить на его бедную голову, торжественно проронил: — Представляю себе, как взбесится Леви!       — А пускай себе бесится, — отмахнулся Конни, поднимаясь с крыльца. — Мы вдвоем с ним с легкостью управимся.       Увлекшись болтовней, никто не заметил, что сама Микаса, озадачившись новостями, так и не проронила за все это время ни слова. Сбитые с толку, ребята до последнего продолжали поддерживать разговор, отпуская нелепые шуточки в адрес бывших одногруппников, и когда с подобного рода юмором было наконец покончено, не выдержав томительного молчания, принялись собираться в дорогу. Все ещё пребывая под впечатлением вестей, вызвавших в её душе настоящий переворот, Микаса так и не предложила мальчикам остаться поужинать, поэтому быстро распрощавшись с нею у крыльца, эти двое, пообещав быть на пикнике в обязательном, тут же оседлали своих лошадей, пустив их галопом по зеленой аллее. Оставшись на крыльце в полном одиночестве, Микаса снова предалась томительным размышлениям о похождениях сводного брата. Значит парни действительно не шутили, предупреждая о возвращении Леви, а ведь она начала понемногу привыкать к спокойной и размеренной жизни без этого высокомерного сноба, каким он ей казался с тех пор, как их жизненные пути переплелись воедино. Если он заявится прямо на праздник, тогда этот день можно будет считать безнадежно потерянным, а у неё не было даже ни одной внятной причины остаться дома, лишь бы не ехать вместе с остальными на пикник. Не на шутку погрузившись в свои размышления, она снова и снова возвращалась мысленно к сказанному парнями, и если бы не появление на крыльце Кушель Аккерман, заставившую её накинуть на плечи шаль, она бы так и просидела здесь до самых сумерек, не обращая внимания на усилившийся сквозняк.

***

      — Послушай, Жан, — обратился Конни к своему спутнику, как только поместье именитого врача осталось далеко позади, — а не кажется ли тебе, что Микаса могла бы предложить нам поужинать, чтобы дать возможность набраться сил перед трудной дорогой. В конце концов, мы отмахали прилично миль, чтобы сообщить ей новость о Леви, а она так негостеприимно с нами поступила.       — Вполне согласен с тобой, — потуже натянув поводья, разочаровано отметил Кирштайн. — Но не будем же мы ради этого возвращаться туда снова, набиваясь на ночлег. По крайней мере, это выглядело бы глупо.       — А как ты думаешь, почему она так поступила?       — Не знаю, — отрицательно кивнул Жан, пытаясь приструнить свою лошадь, которая почувствовав свободу, так и норовила вырваться вперед и умчаться в сторону зеленеющего поля. На алом горизонте давно вспыхнули звезды, а сам воздух был пропитан запахом свежей травы. Добравшись до конца аллеи, Жан снова потянул на себя поводья и, остановив лошадь у небольшого препятствия, принялся ждать неторопливого напарника. Перемахнув на своем вороном жеребце через изгородь, чуть не слетев при этом с седла, Конни быстро догнал Кирштайна, и когда они наконец снова поравнялись, продолжил разговор ровно с того места, на котором он был прерван в силу форс-мажорных обстоятельств:       — Может, она расстроилась из-за того, что Аккерман подстрелил нашему профессору ногу?       — Не думаю, — хмыкнул Жан, не в состоянии без смеха вспоминать о подробностях недавнего инцидента. — Ты же сам видел, как она улыбалась, когда мы рассказывали ей об этом.       — Тогда в чем причина столь внезапной смены её настроения?       — Не знаю.       — Послушай, а мне показалось, будто она и вправду была готова внимать каждому нашему слову, пока ты случайно не обмолвился о Леви, — неожиданно отозвался Конни, перебирая в памяти отдельные фрагменты их разговора.       Ребята мгновенно переглянулись. Их лица отражали недоумение.       — Пожалуй, ты прав, — пораскинув мозгами, спустя некоторое время молвил Жан. — Но причем тут Аккерман, до сих пор не могу взять в толк!       — Сколько я помню, они постоянно ненавидели друг друга, — подхватил Конни, не отличаясь особой проницательностью, особенно если дело касалось межличностных отношений. — Но в чем причина ненависти Микасы к Леви, по правде сказать, я тоже не знаю. Да меня это особо никогда не интересовало.       — Ладно, не желаю об этом больше говорить, — огрызнулся Жан, стремясь поскорее сменить надоевшую тему разговора. — Будем надеяться, что Ботту удалось убедить Пиксиса в идеальности наших кандидатур на прохождения практики.       — Твоя правда, — вздохнул Спрингер, прихлестнув своего вороного жеребца, — но ежели нас и тогда не возьмут в госпиталь Стохесса…       — Пусть только попробуют не взять! — возразил решительный Жан, угрожая в мыслях воображаемому начальству. — Тогда я окончательно завяжу с медициной и подамся в военную полицию, как и хотел изначально.       Одарив приятеля насмешливой улыбкой, Кирштайн стегнул свою гнедую кобылу и, не дожидаясь, пока тот наберется смелости перемахнуть через новую преграду в виде окутанной сухими ветвями кустарника изгородь, что есть духу помчался вперед, оставляя за собой клубы пыли.