Глава 2
14 марта 2018 г., 17:03
Released under watchful skies Into a town I didn’t recognize I was a tourist with no story Lost in this purgatory Youth Group – Shadowland
— Возьмись за что-нибудь, не то хлопнешься сейчас в обморок, — обратилась к своей приемной дочери Кушель Аккерман, легонько подталкивая её вперед. Закусив губу, Микаса ухватилась за выступающую стенку невысокого шифоньера, рассеянно всматриваясь в большое зеркало напротив. Солнечные блики отражались на поверхности старинной мебели. Взяв ленты за оба конца, Кушель рывком затянула корсет на талии её платья. Вздохнув свободнее, девушка мгновенно выпрямилась и захватив с собой тонкие перчатки, как бы между прочим поделилась с мачехой своими размышлениями насчет собственного поведения: — Мне еще ни разу в жизни не приходилось падать в обморок. — А иной раз не мешает и упасть, — меланхоличным тоном объявила женщина, вспоминая собственную юность. — Уж больно ты храбрая, Микаса. Дома-то, понятное дело, оно ни к чему, а вот на людях… Примеряя с утра то одно, то другое платье, Микаса хотела как можно скорее покончить с этим занятием, но столкнувшись с упрямством мачехи, которой казалось, будто наряд выглядит слишком откровенно, и такое не подобает носить юным девушкам, она молила Провидение, чтобы эти сборы закончились до полудня. Потерпев поражение в перепалке с приемной дочерью, Кушель, в конце концов, была вынуждена смириться с её решением и, сделав выбор в пользу платья, которое устраивало только саму Микасу, после недолгих раздумий помогла затянуть ей корсет. Взглянув на собственное отражение в зеркале, девушка залюбовалась фигурой, тщетно выискивая в ней недостатки, которых напрочь была лишена. Сегодня она выглядела настолько безупречно, что её внешний вид мог вполне затмить красоту других девиц, не обладавших ни тонким вкусом в выборе одежды, ни чувством меры в подборе к ней аксессуаров и украшений. Что ни говори, но знатно затянутый корсет, который ей приходилось носить чуть ли не с четырнадцати лет, сделал свое дело, и любуясь сейчас собственной фигурой, Микаса могла с уверенностью отметить, что ни у одной девицы во всей округи не было столь стройной осанки, тонкой талии и красиво сформировавшейся груди, как у неё, едва прикрытой тканью декольте. Покончив с последними приготовлениями, Микаса отвернулась от зеркала и направившись в сторону выхода из спальни, невольно посмотрела на окно. Ничто не омрачало установившейся прекрасной погоды. День обещал быть ясным и богатым на события. Переправившись на второй берег, экипаж, где расположилась Микаса с разрешения отчима, вскоре начал подниматься в гору, и стоило им обогнуть небольшую долину, поросшую кустарниками, как перед пытливыми взорами путешественников открылось изумительное белое здание с высокими колоннами и крутыми лестницами, напротив которого уже вовсю шли приготовления к пикнику. Наградив приемную дочь порцией ненужных советов, Кушель осталась хлопотать по дому и довольствуясь временно обществом строгого отчима, пообещавшего устроить Леви хорошую трепку, Микаса попросту сгорала от нетерпения поскорее увидеться со своими подругами. И первым, кого ей посчастливилось увидеть, покидая остановившийся напротив здания экипаж, оказался Марло Санд, чудом отбившийся от своей спутницы, следовавшей за ним по пятам. Поспешив помочь ей выйти из транспортного, выпрямившись, словно отдавал честь высокопоставленному лицу, при виде её парень так застыл на месте с протянутой рукой, не заметив испепеляющего взгляда Хитч Дорис, направленного в его сторону. Поздоровавшись с этими двумя, Микаса ступила на землю и ринувшись неторопливой походкой в сторону крыльца, спокойно выдохнула лишь тогда, когда ей таки удалось наткнуться на своих после бесцельных блужданий по залу украшенного здания. Нарядные Франц и Ханна стояли неподалеку и о чем-то увлеченно болтали. С возгласом: «Привет!», Конни, дернув Мину Каролину за ленточку, вплетенного в её локон, тотчас перевел свое внимание на Сашу Браус, и склонившись к её лицу, начал ей рассказывать что-то смешное, вследствие чего девушка, слегка зардевшись от смущения, то и дело прыскала со смеху, прислушиваясь к каждому слову своего собеседника. Карие глаза Браус лихорадочно блестели, и каждый раз, как только она переводила свой взгляд на «комедианта» в лице Спрингера, чей юмор был понятен только ей одной, в них вспыхивали точно такие же озорные огоньки, как у него самого. Поприветствовав ребят, Микаса последовала дальше, нерешительно оглядываясь по сторонам. Не горя желанием попасться снова на глаза дотошному и приставучему Кирштайну, она старалась лишний раз не привлекать к себе внимание окружающих, сохраняя определенного рода дистанцию во время общения с гостями, большая часть которых была ей совершенно незнакома. Поздоровавшись с парой-тройкой лиц, с которыми она виделась на прошлых мероприятиях, Микаса умудрилась столкнуться с суетливой Хитч, и случайно наступив ей на ногу, даже не соизволила извиниться за свой неосторожный поступок. Решительная, с изящной фигурой и неприкрытым стремлением доминировать во всем и всюду, стервозная Дорис смерила полуазиатку высокомерным взглядом, и как бы невзначай коснувшись ладонью своих пепельного оттенка локонов, поспешила отвернуться, так и не ответив на её скромное приветствие. Будучи в курсе её тайной предрасположенности к Марло Санду, Микаса старалась лишний раз не настраивать против себя его вздорную пассию. Впрочем, Хитч ещё до того, как ей взбрела в голову мысль заарканить наивного бедолагу Марло, вела себя достаточно вызывающе, а теперь, когда ей посчастливилось стать свидетельницей его восхищенного взгляда, совершенно случайно пущенного в сторону Микасы, взбудораженное состояние Дорис, и её пылающее гневом лицо, начало особенно бросаться в глаза посторонним. На мероприятии также присутствовали гости, прибывшие из самых отдаленных уголков мини-континента, в том числе из местности, находившейся в пределах стены «Мария». Одним из подобных почетных гостей стал Гриша Йегер, прибывший на сходку именинных лиц вместе с собственным сыном обсудить перспективу медицинской реформы и, наблюдая, с каким патриотическим запалом её отчим делиться с ним своими взглядами на данную ситуацию, Микаса не смогла сдержать ироничной улыбки. Рассматривая окружающих, она внезапно почувствовала чей-то пристальный взгляд, и словно заранее заподозрив неладное, неохотно обернулась, посмотрев наверх. Странное предчувствие девушку не обмануло. Облокотившись о перила лестницы, довольно привлекательный и элегантный сероглазый юноша равнодушно следил за толпой, пока ему не посчастливилось остановить свой взгляд на гораздо более интересном, чем все эти люди, «объекте». И как только их взгляды встретились, у полуазитки от неожиданности перехватило дыхание. Вот она «ложка дегтя» в бочке меда сегодняшнего, так отлично начавшегося дня! Леви Аккерман, её сводный братец, прославившийся своим несносным характером, гордым нравом и выходками на грани фола, явился сюда с целью спровоцировать кого-нибудь на конфликт, как будто и вправду не боясь получить от отчима по первое число. Подмигнув «сестренке», он принялся с самым беззастенчивым видом разглядывать её наряд. В том, что Леви приложит немало усилий, чтобы к концу вечера окончательно ей испортить настроение, устроив какую-нибудь подлую штуку, Микаса больше не сомневалась и, прочитав в его взгляде посыл: «Не беспокойся, я и до тебя доберусь. Мое нынешнее скромное поведение — всего лишь фикция. Тебе не скрыться от меня», ещё больше насторожилась, жалея, что с праздника нельзя удалиться заранее. И пока она, застыв на месте, перебрала в уме варианты своих дальнейших действий, на ранее безучастном лице Аккермана появилось уже хорошо знакомое ей нахальное выражение, не предвещавшее ничего хорошего. Ясно дело, Леви будет нарываться на драку с Кирштайном, ведь для такой личности, как он, время, проведенное без скандала, было все равно, что утро, начавшееся без чашки ароматного чая. Оценив «откровенность» её платья, юноша дал ей об этом знать, однако тут же проигнорировав его жест, Микаса отвернулась, чтобы больше не видеть и не слышать его. Впрочем, только ей стоило поискать взглядом своих подруг, как в следующий момент до её слуха донесся гневный возглас отчима: — Леви, и где тебя только черти носят?! Иди сюда скорее! Торжественное выражение лица Аккермана мгновенно изменилось на досадное и нехотя отрываясь от созерцания фигуры нахмурившейся «сестры», юноша устремился прочь, мысленно настраивая себя на непростой разговор с опекуном. Отчима, похоже, уже кто-то успел проинформировать насчет вылета его приемного сына из университета, и если его подозрения окажутся правдой, тогда сегодня вечером его возможно ждет хорошая нахлобучка в сопровождении набивших оскомину наставительных бесед. Воспользовавшись моментом его исчезновения, Микаса смешалась с народом и стараясь не попасться на глаза Кирштайну, поспешила исчезнуть с поля зрения этого человека.***
Суетясь вокруг Ханны словно наседка вокруг своего единственного цыпленка, Франц то и дело бегал к столу, таская ей оттуда различные блюда. Конни, решив остаток времени провести в компании Саши Браус, ухаживал за ней весь день, рассказывая всякие прибаутки. А что касается самой Хитч, опасаясь, как бы Марло не заговорил ещё с какой-то девушкой, она целый день ходила за ним по пятам, удерживая безвольного парня за руку. И только одной Микасе не совсем повезло с ухажером. Сегодня за ней во всю увивался Жан Кирштайн и как ни старалась она избежать его компании, настырный и надоедливый юноша то и дело находил возможность приблизиться к ней, с таким напором навязывая свое общество, что это даже немного отпугивало. И словно интуитивно догадываясь, о чем конкретно он собирается с ней поговорить, настаивая на уединении, по мере возможностей Микаса старалась не поддаваться его провокациям, и увиливая от прямых ответов на поставленные вопросы, то и дело уводила его внимание от заранее выбранной темы. Выждав момент, когда спутница, зажатая с обеих сторон препятствиями, не могла больше отвертеться от продолжения интересующего его диалога, он придвинулся к ней поближе и, направив свой сияющий взор на её платье, заикаясь, еле слышно пробормотал: — Послушай, Микаса, я вчера весь вечер раздумывал об одной вещи и принял решение тебе об этом сообщить. Уловив скрытый намек в словах собеседника, полуазиатка вопросительно на него уставилась. Сраженный наповал её красотой, Жан, бойкий в общении с другими девушками, но теряющийся в компании Микасы, на миг потерял дар речи, и прекрасно понимая, что если не признается ей в своих чувствах сегодня, то завтра такой возможности может и не быть, с трудом преодолев свою нерешительность, он взял инициативу в собственные руки и, трясясь от переполняющего его волнения, словно собирался поделиться с ней своей самой сокровенной мечтой детства, еле слышно пролепетал, надеясь, что Микаса проявит интерес к его занятию: — Если вдруг начнется война, я пойду на фронт в качестве военного врача. Девушка с облегчением вздохнула. Значит, он все-таки не в любви ей собирался признаваться. Это уже радовало. Да и окружающая обстановка, по правде сказать, не особо располагала к обмену откровенностями: всюду сновали незнакомые люди, а некоторые то и дело бросали в их сторону заинтересованные взгляды. Было бы хорошо, если б Кирштайн вообще никогда не признался ей в любви, потому что она была не уверена, что ей удастся когда-нибудь его полюбить, но как она не надеялась, что все обойдется и поделившись с ней своими достижениями, он остановит её наконец в покое, следующие прозвучавшие слова Жана окончательно разбили в пух и прах её чаяния избежать незавидной участи отказа очередному ухажеру, на чьи заигрывания ей было совершенно наплевать. Микаса едва терпела его присутствие рядом, что уже говорить о подыгрывании ему в моменты хвастовства. И будучи не в состоянии придумать ничего достойного, что могло бы послужить доказательством глубины его чувств, юноша торопливо заговорил: — Но это не все. Я должен признаться тебе ещё в кое-чем. После чего вновь переведя дух, затараторил как ненормальный. — В общем, Микаса, я люблю тебя... Да-да, ты самая очаровательная и милая девушка, которую мне когда-либо приходилось видеть на своем веку, и именно по этой причине я прошу тебя стать моей женой. От слова «жена» у Микасы возникло ощущение, будто ее приложили чем-то тяжелым по голове, спустив с облаков на землю. И не зная, как правильно отреагировать на подобного рода заявление, она растерянно уставилась на парня, чувствуя себя неспособной подобрать нормальные слова для отказа. Ей очень хотелось сказать ему, что у него сейчас весьма нелепый вид, но не желая задевать его самолюбие, опустив глаза, была вынуждена пробормотать в ответ следующее: — Я, конечно, высоко ценю твое предложение, Жан, но оно стало для меня такой неожиданностью, что я, право, пока не знаю, что ответить тебе по этому поводу. Отсчитывая минуты до момента, когда блеющий подобно молодому теленку, Кирштайн оставит её в покое, она вновь уставилась на толпу гостей, и едва её взгляд остановился на Леви, обсуждавшем что-то важное с коллегой их отчима, почувствовала, как её, уже и без того испорченное настроение, начинает ухудшаться с новой силой. В каждом жесте Аккермана сквозила элегантность и ненавязчивость и, наблюдая за тем, с какой легкостью ему удается располагать к себе именитых собеседников, с малозаметной и больше похожей на издевку улыбкой отвешивая поклоны, она не переставала удивляться умению сводного брата скрывать за показной вежливостью свое презрение к этим людям, о большинстве которых он был далеко не самого высокого мнения, а на некоторых так вообще плевал с высокой колокольни. При желании Леви мог быть с ними обходительными, как того требовал этикет, но всегда преследуя при этом какие-то собственные цели. Аккерман знал, когда и что нужно было сказать, чтобы привлечь к себе внимание собеседника и добиться от него нужных сведений. И если никакой новой информации под конец беседы выудить из «объекта» не получалось, переключившись на нового, более словоохотливого соседа, Леви вновь начинал думать о чем-то своем, лишь изредка вставляя общие реплики в давно наскучивший ему разговор. Со сверстниками он мало общался, считая их скучными и, в принципе, недоразвитыми существами. Впрочем, не лучшего мнения он был и о людях старшего поколения, включая коллег отчима, с которыми время от времени перекидывался парой слов, если речь заходила о политике или каких-нибудь других, не менее важных глобальных процессах. Поэтому стремясь как можно скорее приобщиться к миру «взрослых», он старался больше времени проводить в обществе людей, старших его на двадцать, а то и все сорок лет, избегая болтовни с надоевшими сверстниками, и принимая его поначалу за щеголеватого пустозвона, которому захотелось порисоваться своими знаниями перед умудренным опытом поколением, оценив вскоре его умение поддержать разговор на серьёзные темы, включая политику и философию, дающиеся далеко не каждому его сверстнику, предпочитавших в таком возрасте охоту, танцы и флирт с девушками, через некоторое время меняли о нем собственное мнение, находя его суждения весьма оригинальными и поражающих воображение своей радикальностью. Ещё больших успехов он добивался, пуская в ход неприкрытую лесть и лицемерие, и стоило ему выразить мнимое восхищение нажитым состоянием собеседника, как потеряв всякую бдительность, тот начинал делиться с ним секретами достижения успеха, как будто и вправду не замечая манипуляции, чье применение во время общения с себе подобными уже давно стало неотъемлемой частью имиджа Леви Аккермана. Сами люди редко навязывали общество этому брезгливому снобу, а у самого него особого желания тратить собственное время на посторонних без особой на то причины, не наблюдалось. И прекрасно понимая, как на самом деле он относится ко всем этим прибывшим из далеких провинций гостям, считая коллег отчима нелепыми идиотами, а самого опекуна с его патриотическим пылом нелепее их всех вместе взятых, Микаса радовалась тому, что у Леви хотя бы хватало здравого ума не признаваться в этом в открытую, иначе двери в нормальное общество с некоторых пор стали бы для него уже давным-давно закрыты. Заметив недоумение на лице «сестренки», выслушивающей признание от Кирштайна, Леви, отвлекшись от беседы с высокопарным гостем, бросил в их сторону свой взгляд, в котором угадывалась скрытая дерзость. Аккерман, пожалуй, был единственным из присутствующих, кто догадывался, что на самом деле скрывалось под ее напускной вежливостью, не позволявшей в открытую послать Кирштайна с его признаниями куда подальше. Потирая браслет на запястье, словно пытаясь, таким образом, собраться с духом для продолжения разговора, Микаса уже хотела было сделать новое замечание собеседнику, однако стоило ей решиться в открытую заявить о своей неспособности принять его предложение о помолвке, как её слух уловил насмешливые интонации голоса Томаса Вагнера: — ... да уж, Имир умеет править лошадьми, и вам, девочки, до неё ещё расти и расти. — Ханна вообще боится бедных лошадок, а у Хитч руки делаются как крюки, стоит ей взяться за вожжи, да и ты, Саша… — Прищурившись, Конни перевел свой взгляд на подругу, надеясь встретить понимание с её стороны, однако так и не дав ему возможности завершить свою фразу, Браус, напустив на себя деловой вид, толкнула его в бок кулаком, заставляя заткнуться, вот только разошедшегося не на шутку Спрингера остановить было почти невозможно. — Ну, меня, по крайней мере, еще ни одна лошадь не сбросила, — возмутилась Хитч, поближе подходя к компании в сопровождении унылого Санда, давно превратившегося с её подачи в подкаблучника. — А вот Имир каждый раз вылетает из седла. — … и сломав ключицу, держится при этом как настоящий мужчина, — подхватила Мина, перебив её на полуслове. — Ни обмороков тебе, ни ахов-охов. — А у нас, кстати, сегодня утром лошадь ожеребилась в загоне, — вспомнил Марко, пытаясь отвлечь внимание гостей от оскорбительной темы. Его отец, любитель азартных игр, умудрился в свое время проиграть в карты целое состояние, вследствие чего продав часть своих земельных угодий на окраине Джиная, лишь бы поскорее расплатиться с долгами, теперь еле сводил концы с концами, занявшись разведением лошадей. — И кто же у нее — кобылка? — поинтересовалась Ханна, питавшую слабость к красивым животным. — Нет, чудесный рыжий жеребенок, — расплылся в улыбке кареглазый парень. — Так что непременно приезжайте на него поглядеть. — А я уже его видела, — похвасталась Браус, успевшей уже везде побывать. — Он такой милый. И шевелюра у него… Ну, совсем как у нашего Кирштайна. — Да и сам он наверное вылитый Кирштайн, — нарушив тишину, спокойно отозвался Леви, выступая вперед. Сунув кулаки в карманы брюк, и наблюдая за веселой компанией издалека, он искал подходящего момента, чтобы вклиниться в разговор, и привлечь к себе внимание, и когда это время наступило, он не стал тратить его на ненужную болтовню со своими бывшими собеседниками. Неоднозначное заявление Аккермана произвело на окружающих неизгладимое впечатление и, смерив этого хладнокровного выскочку самым неодобрительным взглядом, на который были способны, ребята как по команде замолчали. Этот парень, похоже, принадлежал к тому типу людей, для которых было удовольствием создавать хаос практически на пустом месте, сталкивая лбами оппонентов, давно прослывших недальновидными. Более проницательные субъекты, неоднократно попадавшиеся на его уловки, старались избегать провокаций Аккермана. Остальные —лишь поджидали удобного момента, чтобы задать ему хорошую взбучку за озвученную вслух дерзость, в результате чего частенько оказывались избитыми лично им. Проигнорировав вызов, брошенный Жаном, Леви с равнодушием взирал на компанию своих бывших одногруппников, даже не пытаясь предугадать, кто первым из них осмелиться на него наброситься, не догадываясь, с какой силой им приходится иметь дело. Тщательно маскируя подсознательную склонность к деструктивным действиям, юноша сохранял предельное спокойствие и, сосредоточив свое внимание на новой жертве, вывести которую из себя для него было делом пяти минут, просто ждал, когда Кирштайн решиться наконец отомстить ему на нанесенное оскорбление. Остальные были слишком хорошо воспитаны, чтобы устраивать драки на таких важных мероприятиях. Лишившись на мгновение дара речи, Жан не сразу нашелся, что ему ответить, и как только способность говорить вернулась к парню снова, подлетев к наглецу, он попытался схватить его за шиворот рубашки. Предчувствуя новый виток скандала, Мина с Браус бросились к рассвирепевшему Жану, пытаясь оградить его от нападок Аккермана, но уже было поздно. Через пару секунд между этими двумя завязалась отчаянная драка, и порядочно соскучившись по скандалам, не радовавших своей насыщенностью данную местность, толпа не спешила их разнимать. — Что-то мальчики расшалились с утра... — Произнесла Ханна, с интересом наблюдая за происходящим. Вздохнув, Мина лишь утвердительно кивнула в ответ. Потеряв сноровку, Жан очень скоро очутился на полу, и в два счета забравшись на поверженного соперника, Леви с такой свирепостью принялся награждать его ударами, что потеряв на мгновение бдительность, Кирштайну только то и оставалось делать, что отворачиваться от него, защищая собственное лицо. Аккермана ещё никому не удавалось победить в привычном бою. Зашкаливающий уровень адреналина удесятерял его силы, превращая в лишенного страха и боли «бойца», и понятия не имея, что за сила скрывалась в его обычном, на первый взгляд, теле, многие старались не вступать с ним в драку, предпочитая решать возникший спор простыми словами. Избавившись от необходимости объясняться перед Кирштайном, чью любовь она пока не могла принять, Микаса, поднявшись с насиженного места, поспешила покинуть зал. Надо было срочно спрятаться от взора назойливого ухажера, пока тот был занят потасовкой. Добравшись до библиотеки, которую некоторые гости обходили стороной, девушка поднялась по лестнице, и заранее определив для себя место, где её точно не будут искать, поторопилась скрыться в этой комнате, сделав вид, будто её и вправду заинтересовали расположенные на тамошних полках книги.
