Заключительна глава
20 июня 2018 г., 22:36
She lets me know with just one kiss She plays the game like no one else She won, yeah she won Default _ Comes and Goes
После ухода Эрена из госпиталя, для Микасы всю реальность как будто накрыло одеялом из серой пелены; даже сам воздух казалось стал тяжелым от переизбытка ночной влаги. Дождь давно перестал идти, и вокруг установилась до боли странная тишина — только время от времени что-то капало с карниза. Мир был окутан густым туманом… В последнее время произошло слишком много событий, и сдерживать свои эмоции Микаса больше не могла. А когда приступ плача, наконец, прошел, и она успокоилась, утерев свои слезы, Микаса внезапно обернулась, чтобы снова взглянуть на здание. Простояв на крыльце пару минут, за это время она успела порядочно продрогнуть. Окна госпиталя выглядели совсем темными. Надо было возвращаться домой, но где теперь её дом? Она осталась совсем одна. Жан ушел в никуда, родителей нет, у друзей давным-давно началась своя собственная жизнь, и им в какой-то момент вдруг не до неё, а теперь ещё и Эрен отправился в Шиганшину. Она лишилась всего, и больше некому было её защитить. Все существенное и важное для Микасы вдруг исчезло из её жизни, и в сердце своенравной полуазиатки вновь поселилось полузабытое ощущение паники. Казалось, она затерялась в неизвестном ей мире, где не было больше ни одного знакомого лица и малейшей надежды на спасение. Будь это всего лишь горе, связанное с потерей благосклонности Йегера или с продажей дома, она смогла бы его пережить, как переживала другие ситуации. Но помимо перенесенных в прошлом потрясений Микаса начала испытывать ещё и некое подобие раскаяния. И стоило ей вспомнить о покойном муже, как муки проснувшейся совести вновь начинали одолевать её сознание. Если бы Кирштайн оказался жив, она смогла бы как-то загладить перед ним свою вину, раскаявшись из-за ночи, проведенной с Аккерманом, но его уже не вернуть. Провидение наказало ее за то, что она женила на себе человека, который был «предназначен» другой и, оставшись у разбитого корыта, рассчитывать больше на постороннюю помощь она не могла. За время брака Кирштайном скопить что-то существенное она так и не успела. Распрощавшись с данной реальностью, Жан не оставил супруге ничего, кроме долгов, а теперь ко всему прочему она могла потерять ещё и дом, оставшись без крыши над головой. Тяжба со свекровью, бесконечная борьба за выживание, поиск денег на оплату долгов… Разрыв с Йегером стал последней каплей, подтолкнувшей её к краю пропасти. Душевное равновесие Микасы было нарушено, и она окончательно потерпела поражение. Являясь по сути такой же «белой вороной», как и её сводный брат, полуазиатку, тем не менее, по-прежнему влекло к Эрену, и она не могла найти объяснение своему странному до боли поведению. Из всей этой «тройки», не нашедшей толком своей ниши в сложившемся обществе обывателей, Микаса оказалась наиболее уязвимой в эмоциональном плане. А что касается Аккермана, для которого само общество существовало лишь с формальной точки зрения, окружающий мир он и вовсе рассматривал исключительно в качестве плацдарма для удовлетворения своих собственных амбиций. И только одна Микаса не могла и не хотела «мимикрировать» под остальных. Но если у Аккермана и Йегера, в отличие от неё, было хоть какое-то замещение круга «общения», откуда они выпали не по собственной воле, отказываясь подчиняться общим правилам, то у Микасы, кроме мужа-неудачника, в жизни ничего другого больше не было. А теперь, не имея возможности отвлечься на что-то другое, её голова была постоянно занята мыслями, связанными с поиском денег. Микаса была зависима от мнения окружающих и, ища поддержки у посторонних, почему-то её так и не находила. Запустив руку в карман накидки, оставленной Эреном, она вдруг нащупала там какую-то бумажку и, вытащив её на свет, бегло скользнула взглядом по выделенному тексту. Это была та самая записка, которую читал накануне Эрен, прежде чем спрятать её в карман накидки, как только до его слуха донеслись звуки шагов полуазиатки. Расправив бумажку, Микаса поднесла её ещё ближе к глазам, стремясь расшифровать нечитаемый почерк. И то, что ей удалось прочитать, вызвало в её душе довольно противоречивые эмоции: «Я сейчас умру, но ты об этом даже не узнаешь, потому что тебе будет все равно. Когда я начала с тобою жить, мне показалось, что я попаду в другой мир, где смогу стать для тебя любимой и желанной, и смогу с тобой о многом поговорить, но ты, погрузившись в свою работу, меня так никогда и не замечал... А потом, когда мы разошлись, я думала, что смогу найти другого, и забыть тебя, но… Не сложилось. Я сделала это, потому что так будет лучше для нас двоих. У тебя и остальных жизнь будет продолжаться, как раньше, а мне, поверь, будет уже все равно. Твоя Энни Леонхарт» Леонхарт повесилась на кухне, оставив на память Йегеру вот этот клочок бумаги, обнаруженный соседями на теле суицидницы. Перечитав письмо снова, как будто пытаясь заново вникнуть в его содержание, для Микасы в какой-то момент вдруг все стало на свои места. Энни покончила жизнь самоубийством, потому что больше не могла жить рядом с человеком, который её не любил и, взглянув на ситуацию совсем под другим углом, она почувствовала, как эта мысль её «придавила», настраивая далеко не на боевой лад. От прежней решительности не осталось и следа. Она устала и запуталась, а будущее рисовало перед ней картины, наполненные самыми мрачными красками. Внезапно что-то странное пробежало по её натянутым нервам. Задыхаясь, Микаса торопливо сошла с залитого дождевой водой больничного крыльца и, поддавшись приступу неуправляемой паники, вытеснившего из её сознания память о былом спокойствии, помчалась по улице, куда глядели глаза. Юбки били по лодыжкам, тугой корсет впивался в ребра, сдавливая грудную клетку, но Микаса даже не думала останавливаться, пока перед её глазами не замаячил спустя определенное время силуэт знакомого дома, куда однажды ей уже приходилось обращаться за помощью, так трагически обернувшейся для Кирштайна. Добежав до окаймленного невысоким забором здания, Микаса остановилась напротив порога. Парадная дверь оказалась незапертой и её это немного насторожило. Толкнув створку, она мгновенно ворвалась в помещение, в холле которого царила настолько зловещая тишина, что это даже вызвало у неё некое подобие легкой тревоги. Здесь больше не было ни гостей, ни гульбищ; до её слуха не доносился шум голосов и заливистого смеха. Как же это не походило на то, с чем ей пришлось столкнуться во время первого посещения дома Леви, который, кстати, и сам куда-то запропастился, не спеша ей показываться на глаза. Дом был погружен в такой странный мрак, что если бы не слабый свет, тлевший в солидной гостиной, со стороны можно было подумать, что все обитатели этой усадьбы умерли в один день, либо сорвавшись с места, уехали всем отрядом без предупреждения, оставив присматривать за обстановкой какого-то камердинера. Забредя в гостиную, чей порог ей когда-то приходилось переступать, Микаса пару раз позвала Леви по имени, как будто он и вправду мог её услышать. Все безрезультатно. В холле по-прежнему было тихо, как в склепе. Нехорошее предчувствие по новой завладело её сознанием и, поддавшись очередному приступу паники, Микаса ринулась вперед, взяв курс в сторону гостиной, окутанное светом пламени догорающей свечи. Возможно, ей ещё удастся застать его в живых и сообщить о ребенке, — другого выхода у неё не оставалось. В конце концов, Аккерман должен находиться в гостиной. По крайней мере, так ей подсказывала интуиция, если, конечно, с ним не произошло что-то действительно негативное. Все это время, пока она шла вперед, борясь с искушением заглянуть в другие комнаты, то и дело попадающиеся ей на пути, ощущение суеверного ужаса не оставляло её ни на минуту. Нечто подобное она уже пережила в свое время, столкнувшись с гибелью родителей и, больше переживать что-то подобное ей не хотелось. Тем более смерть Леви она бы вряд ли выдержала. Но с одной стороны ей нетерпелось как можно скорее наткнуться на сводного брата, чтобы о многом с ним поговорить, и даже кое в чем раскаяться, с другой — она не хотела становиться первой свидетельницей его смерти. Откинувшись в кресле, Леви сидел перед столом, закрыв глаза. То ли потеряв сознание от передозировки лекарственных средств, то ли немного закимарив от изучения наскучившей документации. В последнее время ему частенько приходилось засыпать именно так и, просыпаясь где-то посреди ночи, отправляться в свою постель с надеждой проснуться засветло. Как знать, возможно, сейчас с ним происходило то же самое, вот только сама Микаса, почувствовав неладное, считала иначе. И мгновенно бросившись к Аккерману, тотчас попыталась привести его в чувство, как только ей стало понятно, что он и вправду принял какое-то лекарственное средство, словно не понимая последствий, связанных с передозировкой. Склонившись перед ним, Микаса принялась его трясти: сначала за плечи, потом за руки, успокаивая себя мыслью, что это всего лишь небольшая потеря сознания, и Леви очнется и услышит её. Во всяком случае, он не мог покинуть её прямо сейчас, когда был ей настолько нужен. Увы, сам Леви, переборщив с порошками, даже не думал подавать малейших признаков жизни, пребывая в неком подобии бессознательного состояния. Тогда подхватив его ладонь, Микаса попробовала нащупать на его запястье ускользающий пульс. Как знать, может у неё ещё остался шанс привести его в чувство и каким-то чудесным образом вновь вернуть его к жизни?! — Леви, — тихо позвала она его, изучая закрытые глаза, чьим цветом ей, возможно, больше никогда не придется полюбоваться. — Леви… Ноль эмоций. Вот куда подевались все её доблестные друзья, обещавшие помочь ей после смерти Кирштайна? Куда они все исчезли, когда она так сильно нуждалась в их помощи?! Происходящее напоминало какой-то страшный сон. Очутившись много лет назад в доме Маркуса Ландсберга, Микаса почувствовала себя испуганным ребенком, искавшим утраченную уверенность в мире, который перестал для неё существовать после гибели родителей. А дальше… Как не пыталась она по-хорошему разойтись с Аккерманом, Провидение по-прежнему продолжало сводить их судьбы вместе. Жаль, что сама она поняла это слишком поздно, а теперь Леви, возможно, больше не вернуть. Увезший ее тогда, совсем больную и ослабленную бесконечными мучениями, в ночь падения Стохесса, он мог запросто её выгнать из дома после смерти опекуна, указав на дверь, но почему-то этого так и не сделал. Наоборот, продолжая заботиться о ней вплоть до её полного выздоровления, едва Микаса объявила о своем желании выйти замуж за Кирштайна, до последнего надеясь, что однажды ему удасться вернуть её обратно, Леви был готов смириться даже с этой потерей, подыскивая для неё замену на стороне. И когда коллеги объявили ей бойкот, перестав общаться со сводной сестрой после смерти Кирштайна, вопреки ожиданиям общественности, он принял именно сторону Микасы, несмотря на то, что у него как раз причин для ненависти предательницы Аккерман было более чем предостаточно. И даже став изгоем, обрекшим себя на пожизненный остракизм со стороны «старой гвардии» Стохесса, Леви все равно продолжал за неё сражаться, наплевательски относясь к установкам общественности. Из всех людей, с которыми ей когда-либо приходилось сталкиваться, Леви оказался единственным, кто её не предал и не бросил в тяжелую минуту. И став с некоторых пор символом разрушений в её жизни, он был теперь единственным, кто у неё вообще оставался. Она не могла его потерять, но предчувствие говорило об обратном. И когда ей показалось, что все попытки вернуть к жизни Леви — бесполезны, не выдержав такого удара, Микаса внезапно расплакалась, уткнувшись лицом ему прямо в плечо. Почувствовав некую тяжесть на собственном теле, он слегка пошевелился и, почувствовав рядом присутствие плачущей девушки, Леви невольно открыл глаза, очнувшись от своего непродолжительного сна. — Микаса?! — переспросил он, прислушиваясь к её рыданиям. — Почему ты плачешь? С тобою все в порядке? Отпрянув от «ожившего» сводного брата, она уставилась на него широко раскрытыми глазами, и попутно утирая слезы. — Я думала, ты покончил жизнь самоубийством, — еле слышно пролепетала она, почувствовав, как он, потянувшись ладонью к её лицу, убрал со лба локон, чтобы получше рассмотреть её заплаканные глаза. — Я? Покончить с собой?! — удивился Аккерман, перехватывая испуганный взгляд своей сводной сестры. — Нет, я просто немного заснул после тяжелого трудового дня. Не более. А ты, я вижу, уже успела обо мне столько всего напридумывать… Найдя лицо Микасы несколько похудевшим, и осунувшимся от тревожных дум, он только сейчас обратил внимание на залегшие под её глазами тени. Когда-то в годы юности они были полны невероятного блеска, теперь напоминали преждевременно опаленные огнем цветы. — С сегодняшнего дня ты перебираешься ко мне… — несколько смягчившись, миролюбивым тоном добавил он, пододвигаясь к столу. — На произвол судьбы я тебя больше не брошу. — У меня будет ребенок, — печально произнесла Микаса, надеясь, что он с пониманием отнесется к её объявлению. — Точнее у нас будет ребенок, — добавила она, потупив по привычке свой взор. Леви судорожно глотнул, и глаза его вдруг быстро скользнули по ее фигуре. — Ты сейчас серьёзно? Эта новость стала для него тем ещё шоком и он даже не стал этого скрывать. Закрыв глаза, Микаса незаметно вздохнула. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это твой ребенок, — с упреком отозвалась она, смутно почувствовав его скептический настрой. — Или ты забыл ту ночь? Догадавшись, наконец, к чему она клонит, Леви ещё больше удивился. В этой жизни ему пришлось побывать кем угодно, но отцом он не был ещё никогда. А теперь, очевидно, придется опробовать и это «ремесло», тем более в данный момент финансовые возможности позволяли им с Микасой воспитывать детей в нормальных условиях, ни в чем им не отказывая. — Что ты так смотришь на меня?! Что я такого сказала? — возмутилась она, не ожидая от него такой реакции. — Признайся, ты ведь тоже этого не хочешь, как и я. Приблизившись к ней, Леви поцеловал её в висок. — Микаса, ты родишь этого ребенка, точнее нашего ребенка, даже если мне придется приковать тебя на ближайшие девять месяцев к постели. Полуазиатка с недоумением на него покосилась. — Но почему он так важен для тебя? — Потому что это часть нас самих… Это часть нас с тобой, понимаешь? Застыв на месте, Микаса, казалось, не верила собственным глазам. Она была готова услышать подобные слова от кого угодно, только не от Леви, прослывшего эгоистом в недоброжелательной среде. И ещё долго размышляя над смыслом сказанного, довольно долго не могла понять, как её мог полюбить настолько непредсказуемый человек, как Леви Аккерман. Впрочем, сейчас, сквозь пелену пережитого для неё даже это больше не имело никакого значения. — Прости меня, — внезапно пролепетала она, уткнувшись ему в шею. Вместо ответа, Леви сильнее прижал её к себе, слегка обнимая за плечи. В подобном признании больше не было необходимости. Он и так давно успел её простить.THE END
