Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«Каждый лишь в конце своего пути осознает суть его начала» (с)

      Вернувшись домой, Леви поспешил сменить свою траурного цвета и пропитанную кровью Закклея рубашку на белую, после чего спустившись в гостиную, где у него по традиции хранились запасы спиртного, направился к шкафу, на верхней полке которого находился графин с каким-то бренди. Сегодня ему надо было выпить, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, и поскорее смыть с памяти сам запах крови, пробудивший в его подсознании воспоминания, связанные с работой в госпитале в период войны. Именно по этой причине он спешил домой, стремясь поскорее переодеться.       Возвращаясь по вечерам к себе, порой только мысли о спиртном и поддерживали в нем бодрое настроение, когда избавившись, наконец, от «псевдо-друзей», он остался фактически один, страдая без Микасы. И когда ему долго не удавалось заснуть, Леви порой ловил себя на мысли, что если бы не рюмочка бренди перед сном, позволявшая ненадолго забыться, он бы уже давным-давно сошел с ума. А только приятное тепло разливалось по телу после принятия спиртного, и горечь от утраты отступала на задний план, он начинал чувствовать себя способным думать о чем-то другом, кроме личной жизни Микасы и Кирштайна. Однако временами бывали такие ночи, когда душевную боль невозможно было заглушить даже с помощью бренди. И вспоминая тот самый безысходный период собственной жизни, он не переставал удивляться тому, как при столь неконтролируемом употреблении алкоголя умудрился не спиться и не превратиться в законченного алкоголика.       Достав из шкафа графин, Леви поставил его на стол и, посчитав, что в гостиной было чересчур темно, чтобы устраивать посиделки наедине с собой, зажег лишние свечи. В конце концов, почему он должен красться в полутьме подобно воришке, если это его дом, и его бренди. Открутив пробку, он налил себе в рюмку спиртного.       После того, как с Кенни было покончено, неожиданно для самого себя он принял решение порвать с кругом своего прежнего общения. Причем не просто порвать, а вовсе «убрать» из своего окружения людей, которым было хоть что-то известно о его скрытом прошлом и, расширяя, таким образом, границы своего социального вакуума, постараться раз и навсегда сомкнуть вокруг себя эти стены. Но когда гости, напившись вдрабадан, отказались покидать его особняк, схватив новенький кнут и, раздев их почти догола, Леви принялся пороть своих знакомых до тех пор, пока те, протрезвев окончательно, не потащились в сторону прихожей, зарекаясь когда-либо переступать этого дома. За это время у него уже успела выработаться навыки обращения с этим «скотом» и, не гнушаясь собственных привычек, Леви «развлекался» подобным образом, упиваясь собственной властью над людьми, потому что как бы плохо он к ним не относился, те все равно приходили за развлечениями к нему, потому что другие жители Стохесса попросту отказывались принимать их у себя.       Погрязшие в блуде, разврате, и пьянстве за неумением заполнить свою духовную пустоту чем-то другим, они рисковали увлечь в «водоворот» страстей безнравственности и собственного «вождя» в лице самодовольного Аккермана. Вот только сам Леви, придерживая этот сброд подле себя в качестве примера того, в кого ни в коем случае не следовало превращаться, если ему вдруг вздумается пойти таким же путем, «катиться» по наклонной вслед за своими знакомыми почему-то не спешил.       Выгнав из собственного дома последних представителей общественности, с которыми водился ранее за неимением другой альтернативы, он некоторое время ещё поддерживал общение с Фарланом, пока не увлек Черча в авантюру, закончившейся для него несколькими месяцами лишения свободы с отсрочкой штрафа за злостное хулиганство. После его освобождения Леви перестал с ним общаться и, закрыв для Черча доступ в свой дом, взялся за «зачистку» остального окружения, которому в свое время чересчур много было поведано касательно собственной биографии. Остальных «друзей» постигла схожая трагическая участь: кто-то пал от яда, кто-то стал жертвой обычного покушения, кого-то занесло в тюрьму, кто-то там же был забит до смерти во время пыток. «Невидимая» рука Аккермана дотянулась до каждого из них, не обойдя стороной никого. Главное, все понимали, что в Стохессе происходит что-то необъяснимое, но разгадать, кто на самом деле стоял за всеми этими покушениями и подставами, ни у кого так и не хватило духу. Успокоился Леви лишь тогда, когда был уничтожен его последний знакомый, которому он однажды похвастался, как умудрился нажиться его отец на золоте Элдии, проявив себя толковым контрабандистом. Искалеченные человеческие судьбы Аккермана мало волновали; никто не должен был знать и крупицы правды о его прошлом, и каким образом ему удалось добиться нынешнего положения в обществе.       Преследуя в первую очередь собственные интересы Леви видел в этих людях лишь отработанный «мусор», от которого следовало избавиться в более короткий срок, пока они не успели ему навредить. Подозрительный, крайне мстительный Аккерман уничтожал любого, кто попадал под его подозрение, словно подтверждая, таким образом, сложившуюся в умах коллег картину того, что вся его жизнь — со времен поступления в школу медицины и до нынешних времен — являла собою всего лишь цепь беспрерывных интриг и продуманных до мельчайших деталей планов заговоров, и мести конкурентам.       Бесстрастно расправившись с бывшими приятелями, он не менее жестко обошелся и со своей нынешней любовницей, выпроводив её в один прекрасный момент из собственных апартаментов словно надоевшую горничную. Упаковывая свои вещи, Петра пришла с ним проститься, увы, Леви даже не думал её останавливать, с циничной язвительностью высмеяв её «недостаточную изобретательность в постели», а позже и вовсе указав на дверь, добавив в конце фразу, которую в свое время ему бросила на прощание Микаса, прежде чем покинуть порог дома Оруо Бозарда: «Избавь меня, пожалуйста, от своего последнего объяснения…». О том, что Рал от него забеременела, он так никогда и не узнает. Но с Микасой его, по крайней мере, роднили общие воспоминания, а Петра оказалась «пустышкой», с которой ему порой даже нечего было обсудить, — настолько тупой и «ограниченной» оказалась эта девушка. В конце концов, должен был хоть кто-то расплачиваться за «шрамы», оставленные на его сердце Микасой.       Оказавшись в социальном вакууме, поначалу Леви ещё долго не мог свыкнуться со своей новой жизнью, а потом даже начал находить в вынужденном затворничестве своеобразную прелесть, до такой степени сдружившись с одиночеством, что присутствие рядом любого постороннего человека стало восприниматься им как докука, от которой хотелось поскорее избавиться.       «Не надо спешить… — подумал он, наливая себе третью по счету рюмку. — Впереди ещё целый вечер».       Звон стекла, когда он наливал себе бренди, заставил его невольно вздрогнуть. Интересно, подумал Леви, уставившись на спиртное, в госпитале до сих пор считают, что это он убил Кирштайна, столкнув его с лестницы? И судя по тому, какие гневные взгляды кидали в его сторону окружающие во время похоронной процессии, его собственные домыслы касательно данной ситуации были не такими уже далекими от правды. Сумел же он в свое время отправить Эрена на фронт, составив подставные документы, почему бы ему тогда не «подстроить» покушение на мужа сводной сестры, намеренно загнав его в долги?!       Поставив графин на стол, он медленно растер разлитое на его поверхности спиртное. «Как мило горят свечи...», — промелькнуло в мыслях Аккермана. Золотые огоньки отражались на полированной поверхности стола. Грани наполненной рюмки радужно сверкали в отблесках их пламени.       Вся его жизнь представляла собою сплошное бегство от скуки. Больше всего в этой жизни он боялся, как странно бы это не звучало, ни бедности или смерти, а некоего состояния преждевременного душевного паралича: когда человека больше ничего не интересовало, а раньше волновавшее зрелище не вызывало любопытства. Все, что ему хотелось сейчас, это «сжечь» себя дотла, и выйти за пределы собственных возможностей, чтобы мгновенно вспыхнув, не тлеть скромным огоньком, ведя размеренный и скучный образ жизни. А вся эта рутина, наполненная бесконечной тягомотиной, связанной с разработкой схем ухода от налогов — была всего лишь метафизической потребностью забыться, надеясь изменить собственное сознание. Гоняясь за внешними благами, решив однажды, что это может заменить ему все, Леви только спустя время осознал, что он искал на самом деле, прикрываясь погоней за суетными вещами. Ему хотелось жить для кого-то, ощущать присутствие той, которая нуждалась бы в его заботе, и была счастлива засыпать вместе с ним, просыпаясь на расстоянии вытянутой от него руки. А теперь, когда Микаса ушла, все, что было добыто им в борьбе за выживание, потеряло для него всякий смысл. Да, теперь у него были деньги, позволявшие вести тот образ жизни, о которой раньше он мог только мечтать, прозябая в руинах послевоенной разрухи, но подлинного счастья накопленные средства ему почему-то так и не принесли.       Оказавшись в условиях крайней выживаемости, Леви мгновенно отбросил принципы отчима, пустившись во все тяжкие, и сколько он не пытался противостоять собственной природе, унаследованные от отца гены сделали свое дело и, отправившись завоевывать собственное «место под солнцем», по части интриг он вскоре превзошел самого Кенни Аккермана. Его исключительная самовлюбленность не предполагала поражений, а развитая с детства кошачья изворотливость позволяла найти выход из любой создавшейся ситуации. И только одна преграда оказалась ему не по зубам, имя которой было Микаса Аккерман.       Когда Леви понял окончательно, что другая девушка не состоянии её заменить, у него начался приступ затяжной хандры, одолеть которую не получалось даже с помощью самой крепкой выпивки. Микаса как будто околдовала его, проникнув в самую глубину его сознания, и желая ею обладать, до него только недавно дошло, что вернуть её обратно будет не так уже и просто, как казалось ему поначалу.       Сидя в гостиной совсем один, Леви не переставал удивляться тому, как это получилось, что такой умный, со столь подкупающей внешностью человек, знающий, как надо общаться с людьми, чтобы получить от них желаемое, выпивал сейчас в полнейшем одиночестве, и рядом не было никого, с кем можно было бы поговорить по душам, и поделиться наболевшим. Надо было обладать особого рода «удачей», чтобы при наличии подобных способностей докатиться до такой странной жизни, вот только обвинять кого-то, кроме себя самого, было некого. Одни люди принимали его таким, каким он был: с его дурным характером, и чересчур трезвой манерой мышления, но тех, кто думал о нем ещё хуже, было намного больше.       «Посредственность. Бесцветное ничтожество», — такого мнения о нем была Рико Брженска, не слишком высоко оценивая его хирургические способности. И точно так же о нем мог сказать и Зик Йегер, прежде чем указать ему на двери госпиталя, которым суждено было захлопнуться за спиной Аккермана.       «Первое качество — лень. Второе — непримиримая зависть к тем, кто знает или умеет больше, чем он», — так отзывалась о нем в былые времена Ильсе Лангнер, апеллируя к его показной обезбашенности. И если насчет лени ещё можно было поспорить, то в плане описания второго его качества она оказалась почти провидцем. Что же касается бывших коллег из числа ровесников, то все они могли бы охарактеризовать его и вовсе одной краткой фразой, объясняющей его непростой характер: «Леви Аккерман — беспринципный интриган и негодяй, от которого в любой момент можно ожидать удара в спину ножом».       Похоже, кроме Кенни, как самого близкого родственника, его никто и никогда по-настоящему не понимал, и не воспринимал, а теперь он лишился и его. Многие его поступки общественность простить так и не смогла, но Леви на этих людей было сейчас глубоко наплевать.       «Опекун всегда хотел изменить меня, сделать некое подобие себя самого, — размышлял Аккерман, осмысливая собственную жизнь. — Он отправил меня в эту ненавистную школу медицины, совершенно не интересуясь тем, хочу я быть врачом или нет. Просто отправил, потому что кто-то должен был продолжить семейное ремесло, а принять меня таким, каким я был, с присущими мне недостатками, у него почему-то так и не получилось… Да будь я глупым, нищим уродом, люди относились бы ко мне гораздо благожелательнее. Но обаятельный и успешный «негодяй» — это слишком. Их уязвленное самолюбие не выдержало этого, поэтому они и ополчились против меня, сделав впоследствии изгоем. Они пытались уничтожить меня, но у них все равно ничего не получилось. И теперь уже вряд ли получится»       Графин постепенно пустел и оказавшись затянутым против воли в водовороте воспоминаний, Леви неожиданно вспомнил, как отказав когда-то в дуэли Эрену Йегеру, он точно также сидел в гостиной дома своего опекуна и, наблюдая за догорающими свечами, разрабатывал план мести над выскочкой из Шиганшины, пока в комнату не соизволила зайти Микаса. Сначала они долго о чем-то разговаривали, продолжая спорить из-за мелочей, а потом став перед ней на одно колено, он признался ей в «любви», оскорбив своим бестактным поступком её ранимые чувства. Не дослушав его признание до конца, Микаса схватила со стола бокал и, смерив Аккермана самым презрительным взглядом, на который только была способна, внезапно выплеснула содержимое емкости ему прямо в лицо. И только сейчас осознав смысл сказанных им слов, когда угрожал уничтожить её саму и Йегера, на мгновение у него возникло ощущение, будто все эти события, которое рисовало в его воображение подсознание, произошли с ним не несколько лет назад, а как минимум, вчера.       С того момента Микаса и начала его избегать, опасаясь его насмешек. И сколько Леви её потом не преследовал, пытаясь помириться, выстроив вокруг себя непробиваемые стены, она даже не думала его к себе подпускать, запомнив угрозы в свой собственный адрес и адрес Эрена. Так что если бы не ночь падения Стохесса, их отношения так бы и застыли в фазе определенной враждебности. И когда ему почти удалось заручиться её доверием, и между ними воцарилось, наконец, долгожданное понимание, из ниоткуда всплыл поддельный документ о «ссылке» Йегера на фронт, спровоцировавший очередной виток драмы, закончившейся полным крахом его отношений с Микасой. И чтобы нанести последний решающий удар по самолюбию сводного брата, она умудрилась скоропостижно жениться на Кирштайне, заставив окружающих усомниться в собственном разуме, хотя раньше они считали её разумной и последовательной в своих замыслах девушкой. Приняв к сведению такой ответный ход, Леви, пустившись во все тяжкие, связался с никчемным сбродом, пытаясь отгородиться от того, что когда-то связывало его с Микасой, вот только «праздник» на улице своенравной полуазиатке длился недолго. И ответив взаимностью на предложение руки и сердца Кирштайна, очень скоро она пожалела о собственном поступке, поспешив с выводами относительно показного благополучия подобного брака.       Появление на арене событий Порко Галлиарда, прорубившего брешь в её шатких отношениях с Кирштайном, довел Микасу до грани отчаяния. И когда она поняла, что ей никто не поможет разобраться с долгами, переступив через собственные принципы, она, в конце концов, решила обратиться за помощью к сводному брату, которого всегда считала своим врагом номер один. Однако стоило ей прийти к нему за деньгами, как вспомнив о былом, он решил нанести ей ответный удар и, не простив выходки, связанной с браком с Кирштайном, принудил её к нежелательной интимной связи. С той разницей, что тогда они вели себя не как «жертва» и «охотник», а обычная пара, которая слишком долго воздерживалась от плотских утех, и только теперь, наконец, получила возможность воплотить свои тайные замыслы в реальность, наплевав, что о них наверняка будут судачить. Однако та ночь навсегда в нем что-то изменила, вернув в его сознание что-то давно утраченное и забытое.       Не сумев отомстить толком сопернику, «обесчестившего» его жену, Кирштайн свалился с лестницы, вот только последствия этого падения оказалось настолько для него смертельными, что буквально на следующий день молодого человека пришлось отпевать. Так и не простившись с Микасой после той дурацкой стычки с Хитч, Леви, поглощенный собственным недомоганием, выбившем его на некоторое время из колеи, отправился к Дариусу Закклея, надеясь раз и навсегда разрешить вопрос с запасами мифического золота Элдии, а когда тема с быстрым обогащением оказалась закрытой, (и закопанное тело Закклея являлось тому подтверждением), спустя некоторое время он соизволил, наконец, вспомнить о существовании сводной сестры.       Интересно, кто выиграет в этот раз, а кому суждено проиграть? Чей черед теперь наносить ответный удар?       Поднеся к губам рюмку, Леви остановил вдруг свой взгляд на собственном отражении зеркала и, поставив её обратно на место, неожиданно поднялся из-за стола, дабы получше рассмотреть самого себя напротив высокого трюмо. Из зеркала на него взирал бледный и худой, с тенями под глазами, как результат яростных попыток противостоять спиртному и бессоннице, незнакомец, до боли похожий на него самого. Особенно во внимание бросалась резкая линия скул, и придававший ему сходство с одичавшим котом безумный блеск в его серых глазах. Нет, этот незнакомец мог быть кем угодно, только не им…       Нащупав на столе графин, Леви со всего размаху метнул его в зеркало. Сверкая различными огоньками, тот мгновенно разбился о его стеклянную поверхность, и осколки зеркала разлетелись по сторонам. Почувствовав на языке привкус чего-то соленого, Леви дотронулся до щеки. Ему очень хотелось выпить, но он постарался не обращать на это внимание, сосредоточившись на более насущных проблемах. В жизни ему приходилось справляться с куда более трудными вещами. Пришло время завязать и с выпивкой. Только теперь окончательно. И чтобы не начать опять думать о спиртном, одна мысль о котором почти сводила его с ума, он попытался перевести акцент своего внимания на образе недоступной Микасы.       Да, он любил эту холодную эгоистку, с её бараньим упрямством, «эреноманией», дикими перепадами настроениями, и жаждой убить его в любой момент, ежели какой-то из его поступков приходился ей не по нутру. Жить с такой барышней — целое искусство, но в этом как раз и состояла особая прелесть Микасы, притягивающей его, как личность. И сколько бы окружающие не разносили в пух и прах её своенравную манеру поведения, считая Аккерман надменной и высокомерной сучкой, Леви, привыкнув к ней ещё во времена проживания под одной крышей дома Бозарда, не променял бы её ни на одну из беспрекословно подчиняющихся ему во всем «овечек» наподобие Петры Ралл. Но только он один знал, что ей приходилось испытывать, корча из себя человека со стальной выдержкой, и непоколебимостью относительно принятия определенных решений. В глубине души Микаса оставалась несчастным человеком, который пытался убежать от трудностей в собственный мир иллюзий, где повсеместно царил образ Йегер. И если бы против неё внезапно ополчился весь мир, он все равно бы принял только её сторону, наплевав на других.       В этой любви было что-то патологическое и извращенное. Любить эгоистов не положено, но Леви любил, пожертвовав ради этого даже благополучием собственного отца, так и не соизволив вытащить его из тюрьмы, когда в любой момент мог это сделать, если бы только захотел, продолжая любить Микасу с присущими ей изъянами, включая патологический эгоизм. И если бы не эта бесконечная погоня за суетливым Йегером, возможно, ей и удалось бы разглядеть в нем человека, которому она была неравнодушна.       Ничего не поделаешь, придется переступить через собственное «эго» и, наведавшись к ней однажды в гости, попросить прощения за прошлое, ведь кроме него, у неё теперь действительно никого не осталось, с кем она могла бы разделить свою дальнейшую жизнь. Но все это произойдет завтра, а сегодня ему надо принять порошки от бессонницы и попробовать забыться сном, который в последнее время по-прежнему не шел ему в голову. Очутившись с такими мыслями напротив шкафа, где хранились различные лекарства, которые он употреблял скорее от скуки, нежели по необходимости, увеличивая дозу, Леви отыскал там пару склянок сильнодействующего средства, которое наверняка бы заставило его заснуть вплоть до остановки сердца, и в который раз полюбовавшись находкой, внезапно высыпал их содержимое в свой стакан, где ещё оставались остатки недопитого спиртного…